Чтение онлайн

— К. Владимирским воротам... гоните скот к Владимирским воротам! Детей к Волжским... Скорей, скорей.

Огонь вздымался вверх, мчался, скача по сухим крышам домов, все более увеличиваясь и разбухая.

Весь город, состоящий из деревянных строений, давно высохших и пересохших, был для огня лакомой добычей. И хотя с двух сторон город обнимали реки — Волга и Тьмака,— никто не пытался тушить огонь, все бежали туда, где еще не горело,— к Владимирским воротам. Стоял невообразимый шум: крик, плач, рев коров, ржание коней.

А огонь между тем перекинулся на деревянные крепостные стены, вспыхнули свечами вежи. По заборолам преследуемые огнем убегали приворотные сторожа. И это пламя, бегущее по деревянным стенам, было, пожалуй, самое опасное для жителей города. Стоило ему добраться до Волжских и Владимирских ворот, как сразу бы все, кто не успел выбежать из города, оказались бы в огненном кольце и наверняка бы погибли, сжарились бы в этом огромном костре.

На спуске к Волге Александр Маркович столкнулся с княгиней, которая держала на руках испуганную Ефросинью.

— Что с ним? — крикнула встревоженно Ксения Юрьевна, увидев на руках пестуна сына.

— Ничего, княгиня. Он спит.

— Слава Богу, а я думала...

На берегу метались люди, кто бросался вплавь, кто, держась за доску или бревно, греб к другому берегу. Тут же с опаленной бородой носился дворский Назар, распоряжаясь лодьями. Заметив княгиню, закричал:

— Сюда, сюда, матушка, вот в эту лодью!

Вместе с княгиней сел в лодью и Александр Маркович с Михаилом на руках.

— Высадите княгиню — и сразу назад! — скомандовал дворский гребцам.— Да живее, живее шевелитесь.

Лодьи носились между берегами, перевозя женщин и детей на левый берег, к избам Заволжского посада1.

Жуткая картина виделась с левобережья погорельцам, выбравшимся на берег. Никто не хотел уходить к избам, все стояли и смотрели как завороженные на огромный пожар, в котором сгорал город. От рушившихся балок и стропил взлетали вверх искры. На берегу слышался плач и бабий вой словно по покойнику.

Александр Маркович стоял с княжичем на руках, не сводя глаз с пожара.

— Что это? — неожиданно раздался голос отрока2.

— Проснулся, сынок. Это пожар.

— А что горит?

— Наш город.

— А мы?

— А мы уж на другом берегу.

— Как? И ты не разбудил меня? Как же так?

— Ты не захотел просыпаться, Миша. Я будил тебя.

— А где Сысой?

— Не знаю.

— Опусти меня на землю. Что я, маленький?

Александр Маркович опустил княжича, подал ему сверток.

— Вот тут кафтан, сапоги. Одевайся.

Хотел помочь ему, но тот сердито оттолкнул руку.

— Я сам.

А между тем лодьи высаживали на берег все новых и новых людей. Наконец прибыл и сам дворский. Отыскал княгиню, отирая со лба копоть, сказал:

— Слава Богу, кажись, всех с берега вывезли.

— А где князь? — спросила Ксения Юрьевна.

— Святослав Ярославич должен был через Владимирские ворота выйти. Мы так сговаривались, ему те, а мне эти — Волжские.

— С чего началось-то, Назар?

— Кто знает. Може, от свечи, а може, и от Бога.

— Так грозы вроде не было.

— Кто знает. Спали ведь все без задних ног.

Подошел денежник3 Орефий, тоже с обгорелой бородой и в прожженном кафтане.

— Назар, меня с первой лодьей отправишь.

— Само собой.

— Не забудь смотри.

— Не забуду, Орефий, не бойся. Княжья казна мне, чай, тоже не чужая. Поди, поплавило все там?

— Огонь не тать4, деньгу не уведет. А что поплавило, перекуем.

— Э-э, брат, кому он и похуже татя.

— Только не мне,— отвечал денежник гордо.

И действительно, денежник в княжестве, пожалуй, самый богатый человек. Из серебра, поставляемого ему князем, он кует деньги, используя специальные матрицы, и получает за работу четыре из ста изготовленных монет. А Орефий, к примеру, умудрился изготовить матрицу с собственным портретом и именем.

Еще князь Ярослав Ярославич однажды, призвав его, спросил:

— Почему ты на гривнах себя чеканишь?

— А кого ж мне чеканить-то, князь? — спросил Орефий, изобразив в лице недоумение.

— Как кого? — удивился Ярослав.— Князя.

— Какого?

— Ты что, дурак? Или прикидываешься?

Орефий, конечно, прикидывался, но злить князя не схотел, согласился:

— Дурак, Ярослав Ярославич.

Князь уловил двусмыслицу в ответе, усмехнулся, погрозил ему пальцем.

— Ну лис, ну лис ты, Орефий.

И денежник осмелел:

— Так ведь князей-то, Ярослав Ярославич, много. Ныне ты, завтрева кто другой. А за деньгу кто отвечает? Я. Ты ж завтрева узришь ногату с изъяном, с кого спросить? Глянешь и увидишь: Орефий. Вот меня тоды за ушко и на солнышко.

Так и отбрехался денежник Орефий от великого князя Ярослава Ярославина, не столь своей хитрости, сколь добродушию господина благодаря. Князь, тоже подумав, решил, что в монете важен металл и вес его, а не то, что изображено — всадник ли с копьем в новгородской деньге или Орефий в тверской, главное, чтоб обе по весу равны были.

А меж тем Тверь пылала жарко и страшно. Оттуда неслись крики людей, рев коров, ржание коней, застигнутых огнем в запертой конюшне, шипение головешек, скатывавшихся в воду.