Харбин
Шрифт:
– Эт наш главный! Петрович! – показал пальцем в сторону мужика Кешка. – Тольки пустой кипяток хлебать придётся, чаю нету!
Мишка, чтобы скрыть своё нетерпение, подтрунил:
– Эх, Кешка, ничего-то у тебя нету и никада и не было, а ишо… поёшь мне про патроны… Кружка-т хоть найдётся? – спросил он со вздохом, полез в карман и вытащил мешочек, похожий на кисет.
Кешка достал из-за печки большую фарфоровую кружку с отбитой ручкой:
– Кружка-т? Найдётся! На-ка вот! Эта сойдёт?
Мишка взял кружку, бросил в неё из мешочка щепоть сухих трав и ягод и налил кипятку.
– А прикрышка кака?
– Тоже найдётся! – Кешка снова пошарил рукой где-то внизу и подал Мишке фарфоровую крышку.
Мишка повертел её в руках:
– Ни дать ни взять от энтой кружки и есть. – Он посмотрел на Кешку. – Чей барский дом-то ограбили?
– Нету боле барского! Всё наше. И не грабили мы ничево. Учётчика кружка и крышка. Када нам дровяник под сторожевой пост сдавал, сказал, мол, пользуйтесь как своим.
– «Сторожевой пост»!!! – скривился Мишка. – Чё сторожите-то? Реку, что ли, али лёд на реке?.. Чем так сидеть, майну бы проколупали да хоть бы рыбы себе наловили!
Кешка никак не реагировал на Мишкины подначки:
– Майну проколупали ишо вчера, вона под берегом, два ста саженей не будет, дак хто в ней ныне ловить будет, да и чем? Снасть-то дома осталась.
Мишка накрыл кружку крышкой:
– А чё колупали? Под Колчака, што ль?
– Не! Колчака на Ушаковке ухлопали, – сказал Кешка и махнул рукой на север. – Под другого кого – ночью тут ЧК пуляло. Нам приказали, мы и проколупали.
Мишка открыл крышку, и из чашки пошёл мятный с запахом земляники, смородины и брусники дух.
– Дядь Кеш, ты погляди, какой чай получился!
Кешка оглянулся на своего напарника, который на протяжении всего разговора стоял молча и слушал.
– Ну ты, Серёга, даёшь, ни разу в тайге, что ль, не был? Не знаешь, какие там заварки сушат?
– Был с батей, малым ищо. А когда его ремнями задавило на фабрике, больше и не был. С пацанами только, по ближним кедрачам.
Серёга, молодой парень лет пятнадцати, заросший светлой, ни разу не бритой кучерявостью, горящими глазами смотрел на кружку и тянул в себя поднимающийся от неё сладковатый, ароматный дух.
– Здорово-то как!
– Мишк, ты бы дал ему хлебнуть, что ли, сироте, и давай вали сюда свою рыбу! – Он потопал ногами и вышел из конторки за перегородку.
Паренёк, которого Кешка назвал Серёгой, увидел, что Мишка стал развязывать верёвки принесённого с собой мешка, метнулся в угол и расстелил кусок серого брезента; Мишка вывалил на брезент с тридцать или сорок омулей, и в загородке запахло копчёным. Он возился с рыбой, не поднимая глаз, стараясь скрыть радость и ещё не веря в такую удачу, потом завязал пустой мешок и посмотрел на Серёгу:
– Вишь как на морозе-т дух сохраняется?
– Ага!
– Давно такова не едал?
– Так с лета!
– Как же ты мог её исть летом? Летом она сырая!
– А я и не помню…
Кешка вошёл и бросил на пол солдатский сидор, который звякнул и мягко осел широкими бабьими боками.
– Неужто всё отдашь?
– Не жалко. Контра ушла, а нам из Балаганска ещо привезут.
– А што в Балаганске?
– Дак инералы када сюда подходить стали, наши-то все склады и другое чево всё в Балаганск свезли, за двести вёрст.
Мишка поднял за лямки сидор, тряхнул его, и тот снова звякнул, полный патронов.
– Ну вот! – сказал он, не отрывая глаз от сидора. – А рыбу забирайте.
На лавке зашевелился мужик в папахе:
– Это кто тут такой добрый?
– Ты чё, Петрович? Не спится тебе!
– Как тут спать? Вы всё балабоните да балабоните. Эт хто? – кивнул он подбородком в сторону Мишки.
– Знакомец мой с Байкала, с того берега.
– И чё ему надо?
– Дак вот! Рыбы нам принёс, за патроны.
– А-а! Ну, энтого добра теперь не жалко! А ты, Серёга, пойди обойди дровяник дозором! – сказал он и с головой накрылся тулупом.
– Оставь ты его, Петрович! – Кешка обнюхивал рыбу. – Кого сейчас дозорить? А омулёк бравый! Пахнет как дома!
Мишка оглянулся, ища и не находя, где бы можно было присесть.
– Сам-т давно из дому? – спросил он и пододвинул ногою сидор поближе к себе.
– А как на Черемховских копях полыхнуло, дык я туда и подался.
– А дома хто? На хозяйстве?
– Известно хто, Маруська! Кому ж ишо!
– И чего она? Одна управляется?
– А ей чё управляться, как младшенького летом схоронили, так она с хозяйством и управляется. Сидит на печи, слёзы льёт да сети чинит.
Так и не найдя, куда сесть, Мишка привалился плечом к стене, свернул конусом листовку, согнул козью ножку и ссыпал в неё из ладони табак.
– Ты, Серёга, не смотри на кружку-то, глотни, вмиг ото сна отшибёт, и согреешься заодно. – Мишка откинул дверцу буржуйки, вынул пальцами уголёк, положил его на железный край печки и прикурил. – И как вы туто-ка революцию свою вершите? Майну продолбали и удили бы! – Ему очень хотелось как можно скорее свалить сидор в кошёвку и дать маштаку вожжий, но это был бы непорядок: не выпить чаю, не выкурить цигарку и не завести «разговора».
Кешка взял в руки самого большого омуля, оторвал ему голову и стал сдирать шкуру.
– Дак поутру и собрались: майна недалече, жилка с крючком завсегда имеются, а там контрик какой-то ошивается, ну я его…
– И срезал?
– А чё на него глядеть?
Серёга держал горячую кружку в ладонях.
– А я говорил – рыбачок!
Кешка оглянулся на парня:
– А ты бы сбегал и проверил? Чё зря языком молоть?
– А чё зря пулять?
– А ну-ка, выдь на дозор! Через полчаса доложишь! Ишь? Распился тут! Смотри, губу прижжёшь. Ну-ка, шоб я тебя не видал!