Харбин
Шрифт:
– Смотрите, какая чудесная погода, идёмте!
Соня посмотрела на своё платье и провела рукой по складкам.
– Вам не надо переодеваться, вы прекрасно выглядите… – Кэндзи смотрел на неё, скромно улыбался, и ей показалось, что он совсем не изменился, особенно улыбка.
– Правда? Ну что ж, пойдёмте, я только возьму ключ.
Юшков и Сорокин сидели за шахматной доской.
– А вы, однако, изрядно играете!
– Было время, когда было нечего делать.
– А китайские шахматы освоили?
– Освоил, но эти мне интереснее.
– А китайское го? Стратегическая игра!
– Я не стратег, хотя бывает интересно…
– Как это так? Вы, русский человек, и не стратег?
– Не стратег, что уж теперь…
– Не поверю! А кстати, – Юшков затянулся папиросой, – вы подготовили пути отхода?
– Вы за меня уже все решили? А может быть, я никуда не собираюсь?
– Ха, не пытайтесь меня удивить! – Юшков встал и потянулся всем своим сухим, как бумага, скелетом, закряхтел, сел, снял носки и начал массировать ступни.
Сорокин увидел оплывшую, как тесто, кожу на ступнях и ужаснулся:
– Вас пытали?
– Ещё как! Даже я так не умею…
– Вам не верили?
– Идиоты косоглазые! Макаки! Почему, вы думаете, я хочу как можно скорее отсюда смотаться? Потому что, как нормальный старый еврей, вы-то ещё молодой русский, а я, несмотря, что с вами в одних годах, – старый еврей, я им не верю. А вот скажите мне, вы бываете за воротами этого особняка, они что-то делают для обороны города? Скажите, не делайте из этого военной тайны! Они провели мобилизацию? Они открыли бомбоубежища? Назначили из гражданских лиц старших по кварталам, раздали противогазы?..
Сорокин был удивлен, но не тому, что говорил Юшков, а тому – он только сейчас это понял, – что он об этом даже не думал. Действительно, японцы ничего в этом смысле не предпринимали, город как жил, так и живёт.
– Что вы молчите? Я не слышал ни одной сирены по поводу ночной учебной тревоги, я не слышу, чтобы по мостовой грохотали кованые башмаки японских солдат… может, вы слышали?
Сорокин молчал.
– Вот! – Юшков поднял указательный палец. – Видите? Японцы даже не понимают, что на них наступает уже не тот русский…
– А какой русский наступает?..
– Да-а, Миша!!! – Юшков снова встал. – Схожу-ка я к буфету! Кстати, вы снотворное принесли? Для этого! – спросил он и кивнул в сторону кухни.
– Нет, некогда было!
– Вот! Вот вы – тот русский! Вам было некогда! Вы и есть тот русский, на которых рассчитывают японцы. А там уже не русские, а советские! Это две большие разницы. Имейте в виду, на северо-западе Сталин уже около Хайлара, на севере он взламывает Хинган, а на востоке его передовые части – на подступах к Муданьцзяну. Всегда любил это название, хорошо звучит по-русски.
Весь день Степан сидел на конспиративной квартире, слава богу, они сменили базу. Уже два раза приходил Енисей, но не принес никаких уточнений.
«Так, – думал он, – наши наступают уже вторые сутки, пошли третьи…»
Лёшка Слябин при парашютировании таки не уберёг радиостанцию, хорошо хоть у китайских подпольщиков нашлась, поэтому удалось настроиться на волну Центра, и кое-какая информация имелась.
«…на северо-западе наши около Хайлара, – анализировал Степан, – на севере бьют по Хингану, а на востоке передовые части уже на подступах к Муданьцзяну… то же самое передаёт и «Отчизна». Если дальше так пойдёт…»
– Ванятка!
Ванятка спал на кане, он поднял голову с китайского деревянного подголовника, на который положил сложенную как пилотка шляпу.
– Нужен Енисей! Нам пора!
Ванятке, попавшему на войну в четырнадцать лет и почти не знавшему мирной жизни, не надо было тянуться и со сна полоскать рот, он вскочил, ударил себя ладонями по щекам, пару раз крутанул руками и сделал «Бр-р-р-ррр!».
Сашик глянул на часы, было половина девятого, ещё полтора часа, и город омертвеет. Он вспомнил слова советского разведчика, что «нельзя рисковать», и пожалел, что послушал его. Он оттолкнулся от тумбы и через площадь пошёл к Старохарбинскому шоссе.
Он шел, иногда бежал, и чем ближе подходил к дому Муры, тем с большим волнением у него билось сердце.
Дом стоял в тёмном саду, сумеречный и спокойный. Ещё была не совсем ночь, в соседних домах он увидел, что через щели не всегда добросовестной светомаскировки пробивается свет. Дом Муры был тёмен.
Он подошёл к двери, дотронулся до ручки и ощутил в пальцах витой шнур, дёрнул за него, и в руке оказалась китайская печать на деревянной дощечке, какой маньчжурская жандармерия опечатывает дома.
Он достал из кармана свой ключ и открыл дверь.
В комнате было темно, но глаза привыкли, и он увидел, что по всему дому, во всех комнатах, в кухне и везде всё было разбросано, все ящики вытащены, дверцы раскрыты и вещи выкинуты на пол.
Он постоял, потом пошёл в спальню и посмотрел на радиоприёмник, но было так темно, что он ничего не увидел. Он нашарил спички – короткая вспышка высветила то самое положение планки настройки на частоту радиостанции «Отчизна».
Александр сел на кровать и обхватил голову руками. Значит, Муру арестовали, и он зря ждал её у телефонной станции. Это он виноват, это он, услышав от неё нужную информацию, ушёл, не проверив все, что должен был проверить.
В дверь что-то сильно грохнуло. Александр вздрогнул и услышал, как она открылась и по полу раздались шаги и громкие китайские голоса. Они говорили, что в доме кто-то есть. Александр вскочил, открыл окно и выпрыгнул в сад. Он знал окрестности, он знал, что через низкий штакетник перепрыгнет в соседний сад, уйдёт на параллельную улицу, а там через другие сады сможет выйти на берег мелкой заболоченной Мацзягоу и переждать до утра. Он уже перелезал через невысокий штакетник, когда за спиной у него грохнул выстрел и обжёг правое плечо, но пуля только задела кожу. Грохнул второй выстрел, но Александр уже упал в траву, потом резко поднялся и побежал.