Хазарат
Шрифт:
Солнце стояло почти в зените, когда поступила команда на выдвижение.
Блокировали кишлак: БТРы встали кругом, упулившись на кибитки холодными и внимательными глазами пулеметных и пушечных жерл. Следуя логике поставленной задачи, рота — группа за группой — втягивалась в узкие улочки между высоких глиняных стен. Точнее, в то, что от них осталось.
Сто двадцать первая десантно-штурмовая бригада оставила по себе такие следы, как будто сама земля пыталась вжаться как можно глубже и спрятать голову, отчего все на ней полопалось и развалилось.
Ни души. Ни лая, ни мычания. Даже птицы примолкли.
Никого.
Но чересполосица обманчиво тихих садов все равно дышала опасностью. Глубокие арыки ничем не отличались от полнопрофильного окопа. За любым забором мог залечь душман с гранатометом. Или снайпер. Да хоть бы и между теми деревьями. Кто-нибудь уже держит его на мушке?..
Когда ловил взгляд товарища — видел в нем то же самое: страх и истерическую готовность пальнуть в то, что, не дай бог, шевельнется. Пальнуть! очередью! сразу! а потом уж разбираться, что это было.
Группа подтянулась к последнему перед пустырем дому. Дербянин и Каргалец, опасливо оглянувшись, нырнули в узкий проулок. Метра полтора, не шире. Получив от них сигнал, Матросов махнул рукой — чисто!
— Передай, что вышли к пустырю, — сказал Артем.
Язык и горло были холодными, слова — чужими.
— «Чайка», «Чайка», «Я ворон-два», вышли к пустырю, — забубнил Алымов.
Артем сделал шаг к дувалу, [1] разрушенное основание которого густо поросло путаницей какой-то усатой травы.
1
Дувал ( зд. в традиционном употреблении) — глиняный забор. Советские солдаты в Афганистане называли дувалами кишлачные дома — кибитки.
И вдруг…
Взрыв!
Умер сразу: осколки мины, лопнувшей под ногами, вдребезги разнесли вспыхнувший мозг, остановившееся сердце, заледенелые внутренности!
— Сука! — сказал он, отшатнувшись. — Господи Исусе, спаси и помилуй!..
— Перепел, что ли, — хрипло спросил Алымов, глядя в зелень листвы, где пропала вылетевшая из-под ног птаха.
— Хре… хрен его знает, — сказал Артем, тяжело сглотнув. — Сам ты перепел.
Но вдруг почувствовал, что дрожь, мелко сотрясавшая его с самого начала операции, прошла, разум прояснился и страх, застилавший взгляд рябым туманом, ушел, оставив только острое состояние настороженности…
Вернулись на базу, и хоть никто их в том кишлаке не ждал и не прозвучало ни одного выстрела, долго обсуждали вылазку, маленько бахвалясь собственной ловкостью и бесстрашием.
В другой раз и страха меньше, и бахвальства — бойцы слаживались уже в натуре, в деле. Кишлак тоже пуст и полуразрушен, но на подходах к нему по обочинам жались какие-то люди: дети возились в пыли, женщины, закутанные с головы до пят, безмолвно сидели возле черных тючков скарба.
Несколько раз попадалось на глаза и другое: чуть в стороне от живых, накрытые каким-то тряпьем и мешками, лежали мертвые. Наверное, душманы…
В самом кишлаке врезался в память теленок: светло-рыжий, с белой звездочкой во лбу, располовиненный пулеметной очередью, он лежал в широком арыке. Мутная вода журчала, захлестывая стеклянный глаз.
Так они ходили раза четыре, и итоги всех операций одни и те же: задача выполнена, все чисто, потерь нет, боеприпасы в сохранности.
Возвращались веселые.
«Вы лучше лес рубите на гробы!» — распевал Прямчуков, колотясь тощим задом о броню.
И кто любил поорать, подхватывал:
«В прорыв идут штрафные батальоны!..»Артем помалкивал. Наверное, это нормально. Солдаты быстро привыкают к войне… Пушки стреляют, вертолеты гудят, штурмовая бригада теснит врага, противник отступает…
Кто остался под теми мешками? Разор, огонь, трупы… Так ведь на то она и война?
Да, у них сила… вон как душман бежит: так бежит, что даже на глаза не показывается.
Не слишком ли просто?
Да разве так уж просто? Работа-то какая тяжелая: тащишь на себе десятки килограммов железа, патронов, взрывчатки, ноги ноют, спина болит, пот из-под каски заливает глаза, день бесконечен…
И жара, жара.
А то еще «афганец» налетит — совсем беда. Срывается откуда-то знойный ветер, прет со всех сторон — будто не один, а целая стая их, вырвавшихся из кожаного мешка. Пыль, песок и в воздухе и на зубах… тягостное время.
В общем, наверное, так и должно быть. Они честно работают свою солдатскую работу. Спаянные порядком и ответственностью, они — огромная сила. Понятно, что враг разбегается при их появлении. Вот и встречают советских солдат пустые кишлаки. Расползлись таракашки. Ну да, бывало, свет включишь — брызгами в разные стороны! Мерзость!
Правда, люди на обочинах рядом со своими покойниками… Откуда столько покойников?
Телок с медведем не бодается, ему дай бог ноги унести…
Телок, телок… или телушка, что ли. Да, совершенно стеклянный был глаз.
— Ковригин!
Артем вскинул взгляд.
Лейтенант Брячихин сердито смотрел на него.
— Спишь?! Что я сказал сейчас?
— Никак нет, товарищ лейтенант! Учебная операция в Хазаратском ущелье!
— Учебная операция в Хазаратском ущелье, — недовольно повторил лейтенант Брячихин и как мог строго оглядел свою группу.
Затем откашлялся (для солидности, которой, он знал, ему так не хватало) и продолжил:
— Значит, так. Цель учебной операции. Значит, разъясняю. При входе в Хазаратское ущелье стоит пост афганских войск… вот здесь. Выше по ущелью расположен кишлак Хазарат… вот здесь, значит. По данным разведки, на ночь духи выставляют в кишлаке свое охранение. В составе до десяти человек. С целью препятствовать… э-э-э… ну, чтобы, значит, афганские или советские войска не прошли вглубь ущелья.
ШАФДАРА, 29 МАЯ 1984 г.