Хеза форевэ
Шрифт:
Трешник, быстро кувыркаясь, подлетел к потолку и вернулся в ладонь. Владик разжал кулак. Решка.
Отлично! Никаких звонков. Заявиться, как снег на голову! Да, но хорошо это будет только при условии, что она…
– При условии, что она, – сказал Владик для храбрости вслух, – что она меня…
Да ну… С каких щей? Все время, сколько они знакомы, Алёна недвусмысленно демонстрирует полное к нему безразличие. «Именно, что «демонстрирует»… – сказал ему внутренний голос. – А раз демонстрирует, значит, не с проста».
Механически, не сообразив еще, что делает, Владик вновь щелкнул большим пальцем, трешка взлетела к потолку, и тогда он торопливо пробормотал:
– Любит – не любит?!
Но вот беда: на этот раз монетка взлетела не ровно, а как-то наискосок, и падала она теперь не обратно ему в руку, а куда-то в сторону стола… Он дернулся, чтобы поймать ее, но в этот миг Хеза с непроницаемым выражением морды метнула свой неимоверной длинны язык в сторону денежки и налету поймала ее. Чмок! И нету.
– Ну, ты даешь! – только и сказал, ошалело глядя на зверя, Владик.
Впрочем, может, так-то оно и лучше. А то выпала бы снова решка… Ладно. Решено. Иду без предупреждения. Но с огромным-приогромным букетом. Он глянул на часы: 19.05. Он даже не опаздывает.
Владик открыл глаза. Утро. Часы на стене показывают половину девятого. Он повернул голову, увидел разметавшиеся по подушке светлые волосы и сразу все вспомнил.
Невероятно, но факт. Стоило ему явиться в ресторан, как все решилось. В том, что Алёна неравнодушна к нему не было никакого сомнения. Увидев его, она воскликнула: «Ангел мой полосатый, я знала, что ты придёшь!» – и зарылась лицом в цветы… А с чего это она знала, если он предупредил, что уезжает?
Потом, когда они танцевали под крис-де-бурговскую «Леди ин ред», она лепетала:
– Честное слово, я почувствовала. Я о тебе и думать не думала, но, как сейчас помню, было ровно семь, я как раз на часы посмотрела, когда меня вдруг пронзило: «Неужели Владика не будет?! А ведь мне нужен только он!» И сразу поняла: нет, ты обязательно, обязательно придешь, ведь ты же любишь меня. Как я… Но почему я раньше этого не понимала? Ты со своими дурацкими монетами казался мне таким занудой…
Там, в ресторане, ему не казалось все это странным, ведь это было как раз то, чего он хотел, а выпитое шампанское делало вероятной любую радость… Но сейчас, на фоне легкого похмелья (ох, и хорошие же мы вчера явились!), его скептичная натура взяла верх.
«Она подумала о том, что любит меня, ровно в семь. А со мной в это время тоже случилось что-то необычное. Что? Я был еще дома… Вспомнил! Именно в это время Хеза сожрала трешник пятьдесят седьмого. И что из того? Как эти события могут быть связаны друг с другом?»
Владик посмотрел на стол, но клетки там не было. Точно! Он вспомнил, что, когда они вошли, Алёна сразу помчалась в туалет, потом в ванную, а он, зашел в комнату, увидел Хезу и унес ее от греха подальше на кухню. Зачем детей пугать…
Он осторожно поднялся с постели, сунул ноги в тапочки и, тихонько бормоча: «Не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку…», прошел на кухню. Хеза чесала задней лапкой за ухом. Владик уселся перед ней на табуретку и спросил:
– Ну и как ты мне все это объяснишь?
Хеза промолчала, но чесаться перестала.
– О’кей, о’кей, – сказал Владик. – Никак ты мне это не объяснишь. Ладно…
Тут он заметил, что на дне клетки лежит несколько черных колбасок.
– Ага! Покакала? Умница.
Через специальную щель он осторожно вытянул дно клетки и, вооружившись ножиком, размазал какашки по газете. Никаких признаков монет в них не обнаружилось.
– Полностью усвоились? – риторически спросил Владик, затем скомкал газету, сунул ее в мусор, постелил новую и вернул дно на место.
– Ой! Кто это?! – услышал он за спиной голос Алёны и вздрогнул от неожиданности.
– Это – Хеза, – сообщил Владик, обернувшись. – Зверь, приносящий счастье.
Она стояла в дверном проеме, прислонясь к косяку и держа в руке бокал с шампанским. Она была одета в его рубашку, и, глядя на линии её фигуры под легкой материей, на её сложенные крест-накрест тонкие ноги, Владик подумал, что ничего красивее он не видел в жизни.
– А как она это делает? – спросила та и присела перед клеткой на корточки.
– Она выполняет желания, – объяснил Владик, сам уже не понимая, шутит он или говорит серьезно. – Нужно загадать желание и скормить ей монетку. И желание сбудется.
– Да? Она ест деньги? А у меня как раз появилось одно желание. Мне сейчас приснилось, как будто бы мы с тобой путешествуем по всему миру…
– Погоди, – сказал Владик. Он сорвался в комнату и принес оттуда австралийский доллар семьдесят первого года. Редких зарубежных монет у него в коллекции не было, он считал себя коллекционером отечественных дензнаков. Но для такого случая явно требовалось что-то заморское.
Положив монетку на стол рядом с клеткой, Владик объявил:
– Хотим в кругосветное путешествие! Платим валютой!
Хеза помялась с ноги на ногу, с сомнением посмотрела сперва на него, потом на Алёну… Затем явственно вздохнула… Вж-жик!
– Ой! – расплескивая шампанское, подскочила Алёна. – Съела! – Она перевела огромные глаза на Владика. – И что теперь? Почему мы никуда не едем?
– Ну, погоди, – пожал плечами тот. – Не сразу…
– Надо подождать, пока переварится? – усмехнулась Алёна. – А ты, оказывается, еще и фантазёр. Только зря ты животное мучаешь, лучше бы зерна какого-нибудь дал. А свою неуемную фантазию показал бы мне в другом месте…
Они вернулись в спальню, пробарахтались в постели с полчаса, а потом снова задремали. И только проснувшись в это утро во второй раз, Алёна вспомнила о билете «Тур-лотереи», который подарил ей прижимистый шеф.
Но больше, кроме еще одного раза, Хеза деньги не жрала, отказывалась. А какие только желания Владик не загадывал. Вместо денег она активно и регулярно поглощала крупы, овощи и корнеплоды. В экзотических странах не чуралась и соответствующей пищи.
Как то: в Полинезии трескала, только шум стоял, бататы. В Новой Зеландии полюбила кокосы. А в Замбии вдруг прибилась по саранче. Такая здоровенная жирная саранча. Аборигены ее сушат, перемалывают и пекут лепешки. А Хеза и сырьем не брезговала.