Чтение онлайн

— Интересно, — угрожающе тихим голосом проговорил День. — Что делает в моем доме эта жаба?

В минуты гнева длинные вишневые глаза дролери становились пурпурными, как вино на просвет. А зрачки сужались в маковое зернышко. От него просто несло холодом, аж мурашки по коже побежали. Какой-то изысканный прохладный парфюм только добавлял эффекта.

— Парень помогает мне в работе. Я его нанял. Его зовут Ньет. — Прищуренные от ярости глаза обратились к Рамиро. — И, пожалуйста, День, не надо обзываться.

— Я вижу жабу, — процедил День. — И называю ее жабой. Я вижу болвана, и называю его болваном. Вы болван, господин Илен.

— Спасибо, Денечка, давно не слышал от тебя ласковых слов.

— Не обляпайся. Одиноко стало? Зверушку себе завел?

Рамиро скрипнул зубами, но сдержался, промолчал. Он опустил глаза и смотрел теперь на бриллиантовую заколку с цепочкой, скрепляющую шейный платок цвета сливы.

Он все еще надеялся разойтись миром.

— Пусть ЭТО, — тонкий палец с полированным ногтем ткнулся в Ньета. — Пусть ОНО проваливает. Продезинфицировать залу. Хлоркой.

— Мы закончим работу и уйдем.

— ОНО умеет работать?

Ньет молчал, слава идолам. Но во взгляде ясно читалось все, о чем он молчал. Чертов Денечка, думал Рамиро. Принесла тебя нелегкая! Предупредил бы, что приедешь. На полработы не смотрят, так какого ляда ты приперся?

— Представь, он прекрасно работает. Очень мне помогает. И с ним штукатурка не сохнет.

— И пиво всегда холодное! — Взвизгнул дролери. Выдержка подвела, голос сорвался. — Ты! — острый кулачок врезался Рамиро в грудь. — Человечий придурок! Дубина! Я вожусь с тобой, а ты… маляр несчастный!

Оглядел петли ненужного уже крафта, сваленные у стены, ряды банок с пигментами, миски с колерами, разбросанные кисти, ведро с водой, хлеб на газете, колбасные кожурки и яичную скорлупу — и скривил красивое свое лицо.

— Пикник устроили. Забавы на лужайке.

— День, послушай…

— Иди на хер.

Но пошел он сам, развернулся и пошел. Вымелся из залы, только газеты взвихрились.

Рамиро, наконец, выдохнул.

Пауза. Еле слышно пошевелился Ньет в своем углу.

— Извини, парень, — покаянно попросил Рамиро. — Не ожидал я, что День так из-за тебя взбесится.

— Вообще-то… — Ньет покашлял, видать, у него горло от злости пересохло. От злости и невысказанных слов. — Мне показалось, он из-за тебя взбесился.

— Ну да, что тебя приволок… Черт, как нехорошо получилось. Ладно, побесится, остынет, ему вечно вожжа под хвост попадает.

Рамиро достал папиросу и сунул в зубы. Руки трясутся. Чтоб тебе до вечера икалось, друг дорогой. Вот же характер! Войну прошли — кремень напарник был. А как мир настал, прям подменили. Капризничает, указывает, попрекает, не то сказал, не тем боком повернулся. Цензура, иттить.

Ньет хмыкнул, но оставил свое мнение при себе. Рамиро, зажав в зубах окурок, сильно потер ладонями лицо.

— Ладно. Давай доделывать. У нас еще много работы.

— Давай.

Ньет нашарил полупустую бутылку с пивом и сделал глоток.

— За что дролери вас так не любят? — спросил Рамиро. — Ну воевали тыщу лет назад, так все воевали.

Ньет выглянул в окно, потом вовсе залез на широкий подоконник с ногами, пачкая известковой пылью роскошную деневу собственность.

— Красиво. Деревья подстрижены, дорожки посыпаны. Я бы пожил тут… в пруду.

— И все таки?

— Очень просто. Мы сражались за Стеклянный Остров, и альфары победили.

— Ну и что?

Ньет пожал плечами.

Ньет миновал пеструю толпу на набережной, сел на каменный бортик, свесил ноги. Во рту было горько, он сплюнул прямо в воду. Потом не выдержал и расхохотался, припомнив, как потешно выглядел разгневанный альфар. Сумеречные столько о себе понимают — просто оторопь берет. Не все ему равно, кто у него в доме стенку красит.

— С человеком якшаешься, — проскрипела за плечом старуха с совиной головой. — Смешно тебе. Наплачешься, Осока. Весь на слезы изойдешь.

— Молчи, старая дура.

— Мох тебя искал.

— Подождет.

— Дерзкий ты, Осока. Все тебе неймется, все выдумываешь что-то. Мокро-зелено, а кончится все одним — пена с водой пополам. Охо-хо…

Ньет не вслушивался в ее клекотание, водил глазами по набережной, высматривал кого-то.

Закатное солнце окрасило мостовую алым, окна домов на том берегу реки потекли расплавленным золотом. Холодные синие тени протянулись по воде, по светлой ряби.

Его народ оживлялся на закате, в пограничное время меж светом и сумерками. Ускользающий свет менял их, тоскливых и пыльных, вечерняя прохлада придавала сил.

Трое парней играли на гранитной брусчатке в "Волны-ветер", строили немыслимые фигуры, выгибаясь так, как человеку и в кошмаре не приснится.

На почтительном расстоянии стояла стайка подростков, пялилась жадно.

Топорщились радужные перья спинных плавников, тускло блестела чешуя на боках и предплечьях. Один из троицы почуял пристальный взгляд, вывернул голову, оскалил в улыбке острые зубы

Ньет отвел глаза.

— Ты и впрямь сходил бы, Ньерито, будь ласков.

Озерка улеглась на живот, прогнулась колесом — босые ступни с темными когтями с легкостью опустились за плечи, утвердились на мостовой. Руки сложены под подбородком, раскосые глаза залиты изумрудной радужкой. Вместо волос — на голове светлый лебяжий пух клочьями.

— Он так гневался, вода на полпяди поднялась. Сходи, прошу.

— Ну ладно. Ты не переживай.

— Жалко его, — Озерка то ли чирикнула, то ли всхлипнула тихонько. — Сидит там один, весь белый свет ненавидит.