Шрифт:
Он был в комнате один, в полной темноте, с предчувствием надвигающейся опасности. В коридоре гулким эхом отдавались тяжелые шаги, звякнула пряжка, со скрипом открылась дверь: «Хлюпик, сымай штаны». Павел с криком открыл глаза и застонал от боли в затылке.
– Паша, Пашенька, – откуда-то сбоку раздавались всхлипы. Он с трудом повернул голову и сфокусировал взгляд на рыдающей жене. – Как же ты нас всех напугал, ты ведь мог погибнуть, ты понимаешь? – монолог прервался рыданьями.
– Ну, прекрати, видишь, я живой, – Павел попытался утешить жену, насколько позволяло его состояние.
– Сдался тебе этот котенок, я бы еще поняла, ребенок, но котенок, – всхлипывала Карина. – Ты бы хоть о детях подумал, что бы я им сказала, что их отец героически погиб, спасая котенка?
– Вам пора, больному нужен покой, – врач вывел Карину из палаты, за что Павел был ему очень благодарен. Он действительно смертельно устал, клонило в сон, глаза слипались.
Павел очень хотел объяснить жене, что дело вовсе не в котенке, а в нем самом, вернее, в его страхе, который ему никак не удавалось побороть. Но, каждый раз, когда он уже, кажется, был готов все рассказать, решимость куда-то улетучивалась, а слова застревали в горле и отказывались выходить наружу. Никто не мог ему помочь, только он сам. Уж кому это может быть известно лучше, чем ему. «Психолог, блин, с незакрытым гельштатом и кучей комплексом», – выругался Павел, злой на самого себя.
***
«Надо бить так, чтобы уср*ся, а потом опять бить, за то, что уср*ся» – это была любимая шутка его отца, не просто шутка, а, можно сказать, девиз, знамя, которое он нес по жизни с высоко поднятой головой. Павлу не повезло, что его отец служил в армии, пусть в штабе, как выяснилось позже, но это ничего не меняло, по крайней мере, для Павла. От службы в армии у отца осталась кривая выцветшая татуировка на предплечье, любовь к тельняшкам, армейский кожаный ремень с железной пряжкой с выгравированной звездой и склонность к телесным наказаниям с помощью этого самого ремня.
Конец ознакомительного фрагмента.