Холопы
Шрифт:
– А что, правильно, – отряжая посыльного на почту, довольная собой, рассуждала Полина Захаровна, – надо когда-то и тебе в люди выбиваться, а то всю жизнь служишь, служишь, а проку – пшик! А тут, глядишь, может, чин какой дадут, да впрямь комендантом поставят, ведь годов пятнадцать крепость-то наша без главы.
– А что я – не голова? – с деланой обидой произнес Прохор, которому были приятны ее рассуждения.
– Ты-т голова, ты у нас на все случаи голова...
– А между прочим, Прохор Филиппович за последние месяца три над пороховыми погребами крышу перекрыл, – многозначительно добавила Глафира Ибрагимовна.
– Ты уж меня-то не смеши, какие пороховые погреба? Он там со своей инвалидной командой капусту квасит, огурцы солит и самогон втихую курит...
– Ну, барыня, это пока порохов нетуть, а как война?! – стояла на своем верная служанка.
– Батюшки святы! – всплеснула руками Званская. – Глафира! Не втюрилась ли ты в эту облезлую обезьяну?
Прохор смутился. А Глафира, может, впервые в жизни не поддакнула хозяйке.
– Почему же это Прохор Филиппович – обезьяна? Он мужчина справный, да и родственник ваш как-никак.
– Ну, Глашка, гляди, я ведь после Рождества могу и под венец вас отправить, да с хозяйским родственным благословением...
Доложили, что с почты вернулся посыльный, и опять с бумагой.
В ответной телеграмме сообщалось, что Прохору Званскому присвоено звание обер-каптенармуса и он назначен комендантом Чулымской крепости, а также ему вменялось в обязанность немедленно мобилизовать все имеющиеся в уделе силы и принять надлежащие меры по розыску пропавшего высокого чина. «Кроме того, учредить следствие по данному вопиющему факту и о ходе оного докладывать лично его высокопревосходительству Генерал-Наместнику Воробейчикову».
Все бросились поздравлять остолбеневшего Прохора, а тот все теребил в руках заветную бумагу, пока Полина Захаровна ее у него не отобрала.
– На вот, Глафира, да хорошенько спрячь, а то как чего коснется, концов не сыщешь! Бумага в наших палестинах всегда заглавной почитается, она не чета человеку, ей-то, любезной, только и верят.
Прохор, враз помолодевший, побежал исполнять высочайшую волю, а помещица с дворней принялась готовить гостинцы да хлопотать о пошивке мундира для новоиспеченного коменданта.
Юнька прискакал под утро.
Собака уже не выла. Густой туман застилал все вокруг, обращая окрестности в полную неузнаваемость. Что-то странное и тайное живет в тумане, меняется в нем подлунный мир, и знакомое становится незнакомым, и известное принимает чужие черты. Может, оттого в старину и не пускали матери детей бегать в туман, может, своей непонятной силой он и сегодня тянет к себе молодых, стремящихся узнать будущее и в нереальной белесости узреть своих суженых. Может, оно и так, в тумане все может быть...
Юный всадник скакал сквозь туман, не страшась и не замечая его. Ему о тумане было известно многое такое, что и во сне не снилось самым мудрым книжникам.
Юнь подскакал к крепости и удивился: старые ворота этой фортификационной ненужности были наглухо закрыты, а в караулке над ними тускло светили большие масляные фонари, которые прежде, сколько он помнил, валялись на чердаке дома наместника.
«Солдатни из окуема понагнали, – поворачивая своего верного Буша обратно в туман, подумал гонец, – ну и как мне теперь Прохора выманить? Ишь, и ворота затворили, а ведь их отродясь никто не запирал! Придется к барыне ехать». От этой мысли спина, а главное, мягкое место у юноши нестерпимо заныли в предчувствии хорошо вымоченной розги.
К усадьбе Званских он подъехал со всеми осторожностями, решил так: зайду к отцу, а тот пусть за Прохором сбегает или барыню разбудит. Как родитель решит, пусть оно так и случится. Но Юньку, оказывается, ждали. И не кто иной, как папашка, который, на удивленье, без тумаков и попреков повел его в усадьбу. Только одно и спросил:
– И долго ты в банде прохлаждаться будешь? Тут работы невпроворот...
– Ничо, бать, управлюсь и возвернусь...
– Ты уж возвернись, возвернись, дык оно это... и свадьбу надо ладить, а то как-то не емко все у вас выходит...
Юнька страсть как обрадовался отцовским словам, но договорить им не дали. Навстречу, как ему показалось, знакомой походкой семенил какой-то военный. Только юноша изловчился, чтобы сигануть в кусты, как батя цапнул его за рукав:
– Не горячись, сынок, это ж наш Прохор Филиппович...
– Вишь, брат, как все обернулось! – обнимая гонца, произнес довольный комендант, поправляя великоватый картуз, который вместе с побитым молью мундиром был спешно извлечен из крепостных чуланов. – На чужом, можно сказать, горе, на людском смертоубийстве карьер делаю. Вот как она, юдоль-то, закручивает!
– На каком смертоубийстве? Что ты городишь, дед Прохор?
– Ты бы, сынок, поаккуратнее. Прохор Филиппович, – одернул отец, – намедни определен комендантом крепости!
– Что?! Где?! Юнька, паршивец! – Им навстречу стремительно неслась барыня, а за ней, с фонарем в руке, – Глафира.
В глазах у юного донжуана потемнело, ноги послабели, но бежать он и не собирался. Да что он, не мужик, не бандит, что ли?! Поправив за поясом обрез, он смело пошел навстречу судьбе.
13.
Енох резался с Сар-мэном в карты, пытаясь отыграть хоть какую-то часть назначенного за него выкупа. Женщины шушукались о чем-то своем в противоположном углу бандитской светлицы.
– Не, Енох, ты ж не хреновый кент, – подливая себе в пиалу на молоке сваренного чайку с шишечками конопли, заплетающимся языком говорил гостеприимный хозяин. – Вот пошто ты у меня выиграть пытаешься, хлебушка лишаешь, сам видишь, сколь у меня ртов, еще и Макуте-бею на общак выделять надо.