Хомуня
Шрифт:
Люди, сумевшие сберечь в себе доброту и сострадание, — и такие попадались ему на пути, — не раз советовали смирить гордыню. Египтяне говорили: «Раб — это живой убитый, если господин пнул тебя ногой в живот, стань на колени и поцелуй ударившую тебя ногу».
Хомуня не мирился, пытался бежать на Русь — его ловили, бросали в темницу, заковывали в кандалы, возвращали хозяину, тот тоже избивал его и в конце концов перепродавал другому. Из половецкой степи Хомуня попал к ромеям, из Константинополя в Египет, Персию, Антиохию, Крит, Иерусалим, Никею, снова в Константинополь. Откуда и привез его иудей Самуил в Трапезунд…
Хомуня ехал следом за Омаром Тайфуром, вспоминал свою трудную, неудавшуюся жизнь и пытался найти корни, от коих и произрастают зло, алчность, — все то, что заставляет людей грабить и убивать друг друга. «Может, человек всасывает свои пороки с молоком матери? — размышлял Хомуня. — И если в груди женщины не хватает молока, то и сын, мучимый голодом с первых дней своего существования, растет алчным и жадным, всю жизнь добывает себе богатство, не жалея для этого ни своей, ни чужой крови. Но тогда как быть с Омаром Тайфуром? Почти двадцать лет Хомуня прожил в доме его отца, хорошо помнит, что мать купца была женщиной исключительно молочной, хватало не только Омару, но и Аристину, сыну умершей рабыни, ее служанки. Тому Аристину, которого Омар Тайфур истязал постоянно, хотя и пожаловал ему звание третьего раба-телохранителя, будто и не вскормлены они молоком одной матери. А может, эти пороки переходят из поколения в поколение, как божья отметина за грехи предков?»
Снова вспомнился Хаким. Тот за двадцать лет ни разу не ударил, разговаривал без надменности, можно сказать, даже уважительно, как с равным. А разве Хомуня не допускал оплошностей? Допускал. Было за что и наказывать. Но старый купец, видно, понимал: плетью бояться себя заставишь, а любить не принудишь.
Тайфур же будто и не родной — ни в отца, ни в мать не пошел. Добротою бог обделил. Жена старого Хакима родила сына, а сердца ему не дала.
После Тмутаракани шли быстро. Задержались лишь в большом предгорном селении, торговали с касогами. Когда пришло время двигаться дальше, собрали товар, свернули и упаковали шатер, подготовили лошадей, Тайфуру вздумалось попрощаться с местным князем. И носильщики снова сбросили с себя вьюки, телохранители спешились, расседлали коней.
Время приближалось к полудню. Воздух стал гуще, плотнее, словно в него подмешали подогретого пару. Солнце палило нещадно — и рабы, довольные, что Тайфур и Валсамон ушли в селение, скрылись в тени на окраине леса.
Прислонившись спиной к шершавому стволу могучего дуба, Хомуня сидел на мягкой траве и смотрел на путников, которые приближались к табору. Их было двое. Один — высокий, худой, с длинной седой бородой, в широком голубом халате и в белой войлочной шапке. Он опирался на посох, но шагал широко и бодро, так что его спутнику, мальчику лет десяти-двенадцати, приходилось часто семенить рядом, а то и бежать вприпрыжку. За спиной мальчика болталась котомка, у старика — домра, с округлым, как обрезанная луковица, кузовком. Не доходя до табора, они свернули к одинокому тополю, стоявшему неподалеку, у родника.
Присев под деревом, старик развязал котомку, достал две лепешки. Одну отдал мальчику. Но увидев, как тот жадно на нее набросился, отломил ему от своей еще половину.
Хомуня встал, достал из своих запасов хлеб, сыр, небольшой кусок вяленого мяса и отнес путникам. Присел напротив.
Мальчишка обрадовался, громко засмеялся.
Старик принял подарок сдержанно, отломил немного сыру и хлеба, пожевал. Мальчик, взглянув на деда, подвинул к себе котомку и положил туда половину принесенного Хомуней хлеба и сыра.
Потом старик спросил:
— Ты кто?
— Я — из каравана сарацинского купца. Раб, — медленно, подбирая слова, ответил Хомуня. Касогов он понимал хорошо, а вот говорил на их языке с трудом.
— Ты только одеждой походишь на них, — старик кивнул туда, где находился табор.
— Я — русич, из северной страны.
Старик улыбнулся.
— У нас, у адыгов, есть песня о русичах, о том, как наши воины разбили их Тамтаракай. Если душе твоей не обидно, я бы спел для тебя.
— Недавно я видел развалины Тмутаракани. Спой, я послушаю твою песню.
Старик взял домру, ударил по струнам, прикрыл глаза, тихо запел:
Старый Инал умирал на лугу, под зеленой,покрытою лесом горою,вечно стоявшей межморем и пастбищем.Все сыновья из набегов вернулись,их раны слезами кровавят на лицах,горечью горькойи печей печальной.Юные внуки стоят и на вечный покойпровожают сурового деда,кровью залившегонедругов сёла.Каждый из них был достоин оружьявеликих адыгских воинственных предков,славой покрывшихгоры и долы.Старый Инал отдал саблю и власть над князьямилюбимому внуку Идару,барсоподобномухраброму воину.Кречетом быстрым летал над землею,чтимый богами удачливый воин,саблею предковискусно владевший.Люди соседних равнин и далеких ущелийясак уплатили Идару,главному князюхрабрых касогов.Лишь не склонились пред ним непокорные,вольнолюбивые, гордые русы,жившие в Тамтаракае,у самого моря.Их покорить поручил он дружинам своимво главе с великаном Ридадей,многосчастливыми сильным.В поле тот встретил одетые в бронь и кольчугиполки Удалого Мстислава,телом дородногорусичей князя.Зубром могучим встал гордый касожский силачпред веселым и храбрым Мстиславом,любым дружинеи смелым в походах.«Выбери, князь, среди русичей самого сильного,пусть он со мною сразится,громко сказал благородныйвоин Идаров Мстиславу. —Так сохраним мы дружины свои.Если он одолеет — возьмешь мою землю,щедрую, добрую,людям родную.Ежели я одолею — возьму все твое:и детей и жену молодую,светловолосую,голубоглазую».«Пусть так и будет, — степенно ответилМстислав Удалой великану Ридаде,воину храброму,зуброподобному. —Сам я бороться согласен с тобою сегодня,счастливый и храбрый Ридадя,лучший и верныйвоин Идара».Хомуня смотрел на изрезанные морщинами бледные руки старика, неторопливо перебиравшего струны, вслушивался в слова песни и чувствовал, как она все больше и больше захватывает его, заставляет вспоминать неудачный военный поход, в котором довелось участвовать ему в молодые годы.
Иногда Хомуня поднимал голову и встречался с взглядом адыга. Глаза у старика были добрыми и немного озорными, их, показалось Хомуне, никогда не покидала улыбка.
А старик потому и улыбался, что чувствовал, как сидящий перед ним человек, раб из далекой страны русов, для которого он пел, с участием слушает песню, волнуется. И это радовало старика, голос его становился крепче, пальцы увереннее перебирали струны.
Разом схватили друг друга за плечимогучие витязи в схватке смертельной,Мстислав УдалойИ Ридадя Счастливый.Горы сошлись и земля содрогнулась,шакалы примолкли, взревели медведи,честные витязи —славы достойны.Лисы сбежали, попрятались в норы,застыло на месте горячее солнце,ясное, теплое,жизнь стерегущее.Ветры притихли, слетелися вороны, стиснули зубыРидадя с Мстиславом,воин касожскийс воином русским.Беркут могучий парит над горами,спешат под утес молодые козлята,дети невинныесильных отцов.Стрепет пугливый в траве затаился,дрогнуло юное сердце у девы,любящей витязясамого лучшего.Боги следили за схваткой жестокойи втайне гордились своими сынами,русичем храбрыми сильным касогом.Рыба в пучине — стрела серебриста,но в цепкие лапы попала орлану,быстро летящемурядом с волною.Кровью полита земля молодая,повержен Ридадя дородным Мстиславом,сыном Владимира,светлого князя.Плакали девы над телом холодным,сникли от скорби знамена Идара,славного князяхрабрых касогов.Семьдесят лет и два года прошло,а у внуков в сердцах кровоточили раны,горькой обидойи мщеньем желанным.Войско собрали большое они и на помощьпризвали шесть тысяч аланов,конников быстрыхи смелых в бою.Серну настиг леопард длиннохвостый,трепещется горлинка в лапах сапсана,сокола быстрогос когтем железным.Стаи волков словно тучи клубились,под древними стенами Тамтаракая,светлого городарусичей храбрых.Черный могильник взлетел к облаками широкие крылья расправил над степью,алой зарею залитой,стоном наполненной.Сабли ломались, и гибли в боях сыновья молодые,и плакали вдовы,страшным объятыеужасом.Хаты горели, младенцы в дыму задыхались,в крови захлебнулась надежда,к жизни желаннойу русичей.Солнце померкло, погасли зарницы,лишь ветер полощет ковыль на дороге,память стоналапесней былинной.Хомуня сидел, низко уронив голову. Песня старого адыга совсем растревожила душу. Хотя в ней и рассказывалось о событиях давно минувших, Хомуне стало обидно, что здесь, в Тмутаракани, так нескладно все получилось. Где теперь они, потомки тех русских людей, которые жили когда-то на берегу моря? Может быть, они, проданные, как и Хомуня, в рабство, уже позабыли и язык свой или так же, как и он, тоскуя по своей земле, до сих пор мыкают горе где-нибудь на чужбине?
Хомуне показалось, что старик не окончил песню, оборвал ее на полуслове. Он поднял голову и в ту же секунду вскрикнул — тонкая плеть со свистом словно ножом, остро полоснула его по спине. Хомуня вскочил и увидел Омара Тайфура. Купец замахнулся еще раз, но не ударил, вяло опустил руку и молча пошел к каравану. Там все были готовы к дороге.