Хороший сын
Шрифт:
Я чуть отпускаю поводок, чтобы обмотать его вокруг запястья и сделать покороче.
Тут бухает так, что я содрогаюсь всем телом. Делаюсь меньше. Ветер сдувает меня с ног, я падаю.
Хрясь. Хрясь. Хлоп. Оконные стекла лопаются одно за другим, как стеклянные косточки домино. Падают трубы. Сирена и набат — все одновременно. Уши закладывает. Я пытаюсь подняться, но голова слишком тяжелая.
Я в море. Ползу по песку. Мое сокровище. Мое дивное красное стеклышко. Я должен подобрать свое сокровище. С трудом сажусь. Кто-то плачет. Я, что ли? Не знаю, почему я плачу. Не чувствую ничего. Совсем ничего. Потом — чувствую. Что-то теплое ползет по ногам. Наверное, кровь. Ма меня теперь убьет. А я боюсь вида крови. Ой, нет, лучше бы все же кровь. Реву в голос. Встаю. Делаю пару шагов. Голова кружится. Тошнит. Из домов выходят люди. Только бы не увидели, что я описался. А ведь увидят. Подходит человек, шевелит губами. Без звука. Трясет меня.
— Сынок? — Вот теперь я его слышу. — Ты меня слышишь? Ты в порядке?
— Да, мистер, только отпустите меня, — отвечаю.
— А это что?
— Я описался. — Снова в рев.
— Да я про твою голову, — говорит.
Дотрагиваюсь до головы, там что-то теплое и липкое. Руки красные. Какой я дурак. Он и не заметил, что я описался. А я взял и все выложил. Дурак, дурак, дурак! Убил бы тебя, Микки Доннелли! Убил бы прямо на месте!
На меня бегут трое в балаклавах. Дяденька, который меня держит, прячет лицо. Я, вслед за ним, тоже. Чего не видел, о том и не расскажешь.
— Ты зачем, блин, сюда приперся! — орет один в балаклаве. Меня хватают за плечи двумя руками. Балаклавщик меня сцапал.
— Только посмотри на свою голову! Живо давай домой, Микки.
Он меня знает. Боец ИРА знает меня? Давно Пропавший Дядя Томми?
Я знаю, кто это.
— Живо, Микки! — кричит Пэдди, но мне не двинуться с места.
Дяденька, который пытался мне помочь, уносит ноги.
Киллер. Где Киллер?! Он со мной был… нельзя же… Пэдди тащит меня по дороге, я волочу обе ноги. Вот я про него маме расскажу, она же говорила…
— Беги! — кричит другой в балаклаве. — Ничего с ним не будет!
Меня выпускают. Пэдди пятится от меня, потом поворачивается и бежит. Описанным ногам делается холодно.
Лай.
— Киллер! — кричу. Да где же он? — Киллер!
Вон он, посреди дороги, смотрит на меня. А дальше, за ним, по Флэкс-Стрит едет в сторону казармы «Сарацин». Бегу, падаю. Больно коленям. Опять ничего не слышно. Голова тяжелая. А Киллер кажется таким крошечным! Я вижу, что он лает.
— Киллер, сюда!
Я сам-то издаю какие-то звуки? С трудом поднимаюсь. «Сарацин» едет прямо на Киллера. Он что, не слышит рева машины? Дальше на Флэкс-Стрит появляется несколько мальчишек, они кидают в «Сарацин» камни и бутылки.
На пустыре валяются тела бритов и копов. Какой-то дядька без рубашки идет, шатаясь, в мою сторону — руки раскинуты, прямо как в фильме ужасов.
— Киллер!
Он так и сидит, глядя на меня. Вот ведь дурачок!
— Беги!
«Сарацин» уже совсем с ним рядом.
«Киллер, уходи оттуда, давай ко мне, пожалуйста!» — телепатирую я ему.
«Зря ты меня сюда привел, Микки».
«Киллер?» Опять мы общаемся телепатически.
«Тебе же не разрешают ходить на Флэкс-Стрит. Ты знаешь, что ходить сюда одному нельзя. Ты знаешь, что выводить меня на прогулку без разрешения тебе не велено. И вот я теперь на Флэкс-Стрит. И сейчас меня задавят».
«Сарацин» ползет совсем медленно. Киллер еще сто раз может успеть убежать. Почему же не бежит?
— Уходи, спасайся!
Я не могу идти прямо. Никчемный я человек, прямо как мой Папаня-алкаш.
«Микки, он сейчас на меня наедет».
Дяденька, который пытался мне помочь, возвращается.
— Мистер, спасите мою собаку! — кричу я ему. — Мистер, пожалуйста, мой песик — он вон там!
Он бежит ко мне.
— Не меня. Мою собаку! — кричу я ему.
Вот ведь идиот.
— Киллер!
Слава богу, услышал. Дернулся в мою сторону, но задние лапы не слушаются. Что с ним? Что я натворил? «Сарацин» взревывает.
— Киллер!
Теперь я могу идти прямо. Ускоряюсь. Указываю на него, дяденька — он уже на подходе — оборачивается, видит Киллера. Закрывает рукой глаза.
Оборачиваюсь и вижу, что «Сарацин» вильнул, но все же задел Киллера — его подбросило в воздух, закрутило. Упал на обочину. Шевелится. Он жив.
— Я сейчас!
«Чего бы это ни стоило. Я найду самых лучших врачей на свете, мы тебя вылечим», — телепатирую я ему. Подбегаю, наклоняюсь. Поднимать его или нет? Я не знаю, что делать. Киллер смотрит на меня. Прямо в глаза. Хочет мне что-то сказать.
«Микки, помоги мне, ты же видишь — я умираю!»
Закрывает глаза. «Нет, Киллер, не засыпай. Когда ударился головой, засыпать нельзя, потом уже не проснешься. Помнишь, я тебе говорил? Это мне сказала одна тетя, когда я упал с качелей в аквапарке».
«Микки, но я же не падал с качелей».
— Нет. Это бомба. И «Сарацин».
«Все из-за того, что ты меня сюда привел. И отпустил».
— Это я во всем виноват.
«Я тебя люблю, Микки».
— Я тебя тоже, Киллер. Как же мне тебя жалко!
«А мне жалко тебя».
«Почему?»
«А с кем ты теперь будешь играть?»
Киллер закрывает глаза. Хочет поспать минуточку. Я закрываю тоже.
Тьма.
Слова.
Крутятся.
Больно.
Фейерверк.
Тшшш.
— Ты где живешь, сынок?
— Мамочка?
Открываю глаза.
— Как тебя звать? — спрашивает дяденька.
И я слышу. Прохожу мимо него.
— Мамочка.
Я хороший мальчик.
И мамочка не перестанет меня любить.
Бегу. Больно.
Кружится голова. Тошнит. Все плывет.
На нашей улице все повыходили из домов. Моргаю. Глаза закатываются куда-то внутрь.
Вот наша задняя калитка. Как я здесь оказался?
Сосредоточься. Просунь руку. Открой засов. Просочись внутрь.