Хорошо !
Шрифт:
в бараний!
Взбунтовавшиеся рабы!.." Видят
редких звезд глаза, окружая
Зимний
в кольца, по Мильонной
из казарм надвигаются кексгольмцы. А в Смольном,
в думах
о битве и войске, Ильич
гримированный
мечет шажки, да перед картой
Антонов с Подвойским втыкают
в места атак
флажки. Лучше
власть
добром оставь, никуда
тебе
не деться! Ото всех
идут
застав к Зимнему
красногвардейцы. Отряды рабочих,
матросов,
голидошли,
штыком домерцав, как будто
руки
сошлись на горле, холёном
горле
дворца. Две тени встало.
Огромных и шатких. Сдвинулись.
Лоб о лоб. И двор
дворцовый
руками решетки стиснул
торс
толп. Качались
две
огромных тени от ветра
и пуль скоростей,да пулеметы,
будто
хрустенье ломаемых костей. Серчают стоящие павловцы. "В политику...
начали...
баловаться... Куда
против нас
бочкаревским дурам?! Приказывали б
на штурм". Но тень
боролась,
спутав лапы,и лап
никто
не разнимал и не рвал. Не выдержав
молчания,
сдавался слабыйуходил
от испуга,
от нерва. Первым,
боязнью одолен, снялся
бабий батальон. Ушли с батарей
к одиннадцати михайловцы или константиновцы... А Керенский
спрятался,
попробуй
вымань его! Задумывалась
казачья башка. И редели
защитники Зимнего, как зубья
у гребешка. И долго
длилось
это молчанье, молчанье надежд
и молчанье отчаянья. А в Зимнем,
в мягких мебелях с бронзовыми выкрутами, сидят
министры
в меди блях, и пахнет
гладко выбритыми. На них не глядят
и их не слушаютони
у штыков в лесу. Они
упадут
переспевшей грушею, как только
их
потрясут. Голос-редок. Шепотом,
знаками.
– Керенский где-то?- Он?
За казаками.И снова молча И только
под вечер: - Где Прокопович?- Нет Прокоповича.А из-за Николаевского чугунного моста, как смерть,
глядит
неласковая Авроровых
башен
сталь. И вот
высоко
над воротником поднялось
лицо Коновалова. Шум,
который
тек родником, теперь
прибоем наваливал. Кто длинный такой?..
Дотянуться смог! По каждому
из стекол
удары палки. Это
из трехдюймовок шарахнули
форты Петропавловки. А поверху
город
как будто взорван: бабахнула
шестидюймовка Авророва. И вот
еще
не успела она рассыпаться,
гулка и грозна,над Петропавловской
взвился
фонарь, восстанья
условный знак.
– Долой!
На приступ!
Вперед!
На приступ!Ворвались.
На ковры!
Под раззолоченный кров! Каждой лестницы
каждый выступ брали,
перешагивая
через юнкеров. Как будто
водою
комнаты полня, текли,
сливались
над каждой потерей, и схватки
вспыхивали
жарче полдня за каждым диваном,
у каждой портьеры. По этой
анфиладе,
приветствиями оранной монархам,
несущим
короны-клады,бархатными залами,
раскатистыми коридорами гремели,
бились
сапоги и приклады. Какой-то
смущенный
сукин сын, а над ним
путиловец
нежней папаши: "Ты,
парнишка,
выкладывай
ворованные часычасы теперича наши!" Топот рос
и тех
тринадцать сгреб,
забил,
зашиб,
затыркал. Забились
под галстук
за что им приняться?Как будто
топор
навис над затылком. За двести шагов...
за тридцать...
за двадцать... Вбегает
юнкер:
"Драться глупо!" Тринадцать визгов:
– Сдаваться!
Сдаваться!А в двери
бушлаты,
шинели,
тулупы... И в эту
тишину
раскатившийся всласть бас,
окрепший
над реями рея: "Которые тут временные?
Слазь! Кончилось ваше время". И один
из ворвавшихся,
пенснишки тронув, объявил,
как об чем-то простом
и несложном: "Я,
председатель реввоенкомитета
Антонов, Временное
правительство
объявляю низложенным". А в Смольном
толпа,
растопырив груди, покрывала
песней
фейерверк сведений. Впервые
вместо:
– и это будет...пели:
– и это есть
наш последний...До рассвета
осталось
не больше аршина,руки
лучей
с востока взмолены. Товарищ Подвойский
сел в машину, сказал устало:
"Кончено...
в Смольный". Умолк пулемет.
Угодил толков. Умолкнул
пуль
звенящий улей. Горели,
как звезды,
грани штыков, бледнели
звезды небес
в карауле. Дул,
как всегда,
октябрь ветрами. Рельсы