Чтение онлайн

— Я! С каких же позиций?

— С позиций стороннего наблюдателя. С ваших позиций! Как вы видели начало войны. Мои коллеги не замешаны в массовом сумасшествии…

Гости Рамфоринха собрались в горной резиденции. В кабинете с гобеленом, на котором парил доисторический ящер.

Когда я вошел, они сидели живописной группой возле письменного стола. Каждый, я это предугадывал, был личностью в своей империи. Рамфоринх мне их не представил поименно. Некоторых я узнал, их лица иногда мелькали на фотографиях в газетах в разделах светской хроники. Иные и на эту известность не претендовали, предпочитая оставаться в тени, довольствуясь необъятной властью, сосредоточенной в их руках.

Один был в форме СС, с высокими знаками различия. Он представлял здесь один из стальных концернов. Люди пожилые. Самому младшему — за пятьдесят с лишком. Они сдержанно потягивали коньяк, курили сигары. Рамфоринх объявил, что я готов любезно поделиться с ними впечатлениями о первых боях в России.

Я рассказал им, с каким восторгом солдаты переступили через советскую границу, однако не умолчал о сомнениях генерала относительно внезапности нападения. Не упустил я случая нарисовать им картину боя на лесной поляне, где пограничник отдал свою жизнь за несколько десятков немецких автоматчиков, вспомнил о танковом ударе под Пружанами и о том, как генерал дважды ввязывался в мелкие стычки в тылу немецких войск.

Слушали меня молча и довольно бесстрастно, ничем не выражая своего впечатления.

— Потери, потери, потери… — так я выразил свою мысль хозяевам рурской промышленности.

Один из них задал вопрос:

— Не замечается ли разочарование у солдат?

Я должен был ответить правду.

— Нет! Солдаты все еще надеются, что вот-вот начнется развал русского фронта, как и во Франции…

— А он начнется? — бросил бригадефюрер СС.

Рамфоринх опередил меня:

— Я попробую сам ответить на этот вопрос. — Он нажал кнопку на столе, и в кабинет ввели красноармейца из рязанского села Засечье, веснушчатого, паренька лет девятнадцати. На нем была все та же пропыленная, выгоревшая и прогорклая от пота и солнца гимнастерка. На ногах тяжелые солдатские сапоги. Ежиком стриженные волосы. — Солдат Артюхин… Из Рязани…

Артюхин повторил свой короткий рассказ о поединке с танком.

— Жажда самопожертвования? — спросил господин из «Рейнметалл Берзиг АГ».

— Если вы так поняли, — заметил я, — стало быть, я плохо перевел… Солдат Артюхин был уверен, что выйдет победителем из поединка с танком. Он утверждает, что все дело в ловкости и в позиции.

Сейчас же последовал вопрос от кого-то из гостей: а был ли случай, чтобы этот солдат победил танк?

Артюхин ответил, что ему удалось поджечь два танка. И он объяснил, как это делалось. А генерал недоумевал, почему он встречал обгоревшие танки без следов повреждения гранатой или снарядом. От Артюхина я впервые узнал, что против танков применяются бутылки с горючей смесью.

— Два танка… И еще один… Три танка! — констатировал Рамфоринх. — Один солдат и три танка… Этот солдатик беспокоит меня! Для того чтобы танк вступил в бой, нужно сначала добыть руду… Надо затем выплавить металл, пустить его под прессы, обработать и превратить в механизмы и, наконец, эти механизмы собрать… Затем этот танк надо вооружить, заправить горючим и посадить в него несколько человек экипажа… И оказывается, достаточно против танка такого вот солдатика!

Артюхина увели, Рамфоринх отпустил и меня. Гости остались совещаться…

На другой день из Берлина я послал донесение в Центр с описанием этой встречи и с подробным рассказом об изменениях в настроении генерала. Я настоятельно просил установить со мной оперативную связь на советской территории.

Что могло изменить совещание в кабинете Рамфоринха? Собрались частные лица, выслушали русского пленного, мое осторожное сообщение и разъехались по своим резиденциям. Но я убежден, что солдатик из-под Рязани сыграл в истории войны предначертанную ему роль.

Наступление немецких войск продолжалось. Танки достигли реки Березины. Стрела танкового удара нацелилась на Могилев, а генерал не находил успокоения.

— Где русские, где их главные силы?.. — вопрошал он сам себя вслух. — Я не люблю двигаться в настороженную пустоту… Не города нам нужны, а сражения, сражения и только сражения…

К ночи в штаб группы поступило сообщение авиационной разведки о том, что части Красной Армии накапливаются в районах Смоленска, Орши и Могилева.

Генерал сделал отметки на карте и задумался.

Шел десятый день войны…

На десятый день на Западе танки генерала мчались, почти не встречая сопротивления, к побережью Ла-Манша. Впереди был Дюнкерк.

Десятый день войны, позади Минск, войска движутся на Могилев, на Смоленск, на их пути новый заслон, в тылу не прекращаются бои юго-восточнее Белостока и Гродно. Десять дней сражается белостокская группировка, отрезанная от тылов. Окружение?

Генерала нервируют бои в тылу, он поучает своих офицеров:

— Окружением обеспечивается полное уничтожение противника. Бои не утихают, и нисколько не спадает их напряжение. Мы несем потери. Если бы мы оттеснили эту группировку — наши потери были бы меньшими…

Просторный зал несвижского замка Радзивилла успели переоборудовать. Зал обставили мебелью, полы застелили коврами. Но генерал был равнодушен к излишествам в походной жизни. Он был человеком одной идеи, честолюбие превышало все иные страсти. В войне он искал славу полководца.

Ковер глушил его шаги. Он ходил вдоль зала и сам себе отвечал на мрачные мысли: