Хранить вечно
Шрифт:
— Это невозможно скрыть, иначе ничем не объяснишь ваше появление на Брянщине! Быть может, мы проиграем и еще одно — два сражения! Но не это изменит ход войны, и лишь одно проигранное немецкой армией сражение приведет ее к катастрофе!
Барон резко прервал полемику! Все, что он хотел услышать, он услышал. Вокруг этих вопросов он не впервые бродил, их он имел в виду, когда говорил мне, что поход в Россию — это поход через темный, неосвещенный коридор. Он переменил тему:
— Я не спешу запачкать руки жизнью этих детей! Но давайте вернемся к исходным позициям… Кто и по какому праву передал этот дворец, частную собственность фон Дервиза, больным детям?
— Дворец строился русскими каменщиками и русскими плотниками. С этим дворцом есть еще одна частность, которая вашим правом не отрицается…
Мать обернулась к Марьюшке.
— Марьюшка, — сказала она по-русски, — покажи письмо фон Дервиза… — И на немецком языке пояснила: — Это копия с письма Ленину хозяина этого замка… Подлинник хранится в Москве.
Листок, пожелтевший от времени, бисерный, твердый почерк, без помарок.
«…27 ноября 1917 года.
Господину Ульянову-Ленину, председателю народного правительства России.
Господин председатель!
Я, Людвиг фон Дервиз, прошу народное правительства принять от меня безвозмездно все мои промышленные заведения, земельные владения, конные и стекольные заводы, мои вклады в банках, в том числе в швейцарском и немецком.
Я считаю, что Вы нашли единственно правильное решение переустройства мира и покончили с положением, при котором собственность на землю, капитал, заводы и фабрики сосредоточивались в руках немногих, что не соответствует современному развитию цивилизации.
Прошу прислать ко мне уполномоченных лиц, чтобы все мое движимое и недвижимое имущество было принято по описи.
Мою усадьбу я хотел бы отвести под детские лечебные заведения.
Прошу предоставить мне возможность заняться преподавательской деятельностью, соответственно моему званию магистра математики.
Людвиг фон Дервиз».
Перевел я и добавление, что подпись фон Дервиза заверяется председателем сельского ревкома Иваном Хреновым, учителем Дмитрием Вохриным и приходским священником отцом Савватием…
Барон внимательно осмотрел документ. Обычная его насмешливость погасла.
— Документ убедительный! — согласился он. — Имя фон Дервиза известно в Германии… Из уважения it его воле я разрешу разместить детей в замке… Жизнь прибьет их к своему берегу… Каждому свое… Но я хотел бы поговорить с вами…
Барон сделал знак офицеру, чтобы он и Марьюшка вышли. Меня он оставил.
Он пригласил мать за стол, открыл бутылку рейнского, налил в стаканы, бокалов здесь не нашлось.
— Вас не должно смущать присутствие этого офицера. — Он кивнул на меня. — Это мое доверенное лицо…
Барон сделал несколько глотков вина, спросил разрешения у матери закурить сигару.
— Неужели все учительницы немецкого языка так подготовлены к политическим спорам?
Мать уловила его иронию, но твердо шла к свой цели.
— А кто вам сказал, что я учительница немецкого языка? Я случайно оказалась здесь, у своих родственников, и пыталась спасти детей…
Барон осторожно положил сигару в пепельницу.
— Я опустил вопрос о вашем имени… Мне думается, назвав свое имя, русские люди будут чувствовать себя стесненно в своих высказываниях… Весомость ваших высказываний, однако, должна быть подкреплена именем…
Мать взглянула на меня и с этой минуты не сводила с меня глаз, как бы ожидая моего предостерегающего знака, выверяя по моим глазам, не совершает ли она ошибки. Мне в ту минуту все было безразлично, кроме ее безопасности.
— Я шла навстречу этому вопросу, господин Рамфоринх!
Я чуть прикрыл глаза, давая ей понять, что она может говорить все, что сочтет нужным.
— Мне никак не удалось бы скрыть своего имени, ибо меня знают и воспитатели, и дети… Мне известно, господин Рамфоринх, какими узами связаны моя и ваша семьи…
— Через эту бумажку? — Барон небрежно подвинул конверт с письмом Дервиза к себе. — Я не состою в родстве с Дервизами…
— В Испании, господин Рамфоринх, ваш сын был взят в плен республиканскими войсками…
Я обомлел. Стало быть, ей все известно!
— Да, да, — говорила она, обращаясь больше ко мне. — Мне это стало известно значительно позднее тех событий…
Барон мгновение молча смотрел на нее, обернулся ко мне. В его серых глазах настороженность и удивление.
— Я вижу рядом с вами моего сына!
Мать встала, я шагнул к ней навстречу, потянулся ее обнять, но она удержала меня, крепко сжала руку, и я первый раз в жизни увидел в ее глазах слезы.
Барон тоже встал, быстро прошел к двери, распахнул ее, удостоверился, что около двери никого нет, вернулся к столу. Он не мог подавить охватившее его смятение и молча смотрел на нас. Наконец уронил:
— Случайность?
Взгляд его серых глаз был холоден и строг, это признак гнева. В гневе и в раздражении он никогда не повышал голоса.
— Случайность на фронте протяженностью в тысячи километров?
Ну что же? Быть может, наступил и конец. Что стоила моя безопасность, если в опасности мать и Марьюшка. Никаких возможностей воздействовать на то или иное решение Рамфоринха я не имел. Что я мог противопоставить его неограниченной власти? Даже если бы он и не воспрепятствовал бы моему допросу в гестапо, мой голос не был бы услышан. И если бы следователь гестапо вдруг осмелился бы меня выслушать, вслед за мной и он был бы уничтожен, как и я. И каждый, кто прикоснулся бы к тайне моих связей с бароном, исчез бы из жизни. Только одно могло спасти мать, Марьюшку — его интересы, судьба его сына.