Хранитель Чаши Грааля
Шрифт:
– Однако приличным человеком он так и не стал, судя по его поступкам. Как же это он родному городу такую гадость хочет сделать? – полюбопытствовал Старыгин.
– Видно, родиной это место не считает, – вздохнула Варвара Александровна, – да ведь здесь плохие люди не приживаются, уезжают. А мне говорили, что изначально хотели комбинат в другом месте строить, но там жители организовались, общественность такую бучу подняла – до Москвы дошло. Ну, а у нас здесь места тихие, людей мало, до Москвы далеко.
Старыгин молчал, пораженный представившейся ему картиной. Река с безжизненными берегами, русло заполнено темной, тинистой, отвратительно пахнущей водой. Растения погибли, мелкое зверье вымерло или ушло далеко в горы. Люди болеют, все, кто мог, уехали, школу и больницу закрыли. Экспонаты пылятся в музее, никому не нужные. Город умирает. Нет больше чистого и светлого места, погиб оазис доброты и щедрости. Этого нельзя допустить!
Новая мысль заставила его вскочить с места. А разве он сам пришел сюда не за Чашей? Его послал сюда тот страшный человек со своим чудовищем! Послал, чтобы Старыгин принес ему Чашу, в противном случае он сделает так, что Мария погибнет, независимо от того, принесет он ей отвар травы гюльчи или нет. И Старыгин согласился на все, потому что жизнь Марии была для него важнее всего.
Но сейчас, здесь, он ясно представлял, что будет. Он выкрадет Чашу, пользуясь доверием Варвары Александровны, отдаст ее тому отщепенцу, который, надо думать, хочет использовать Чашу вовсе не для добрых дел, и тогда уж точно в городе все погибнет. Потому что Чаша должна находиться там, где оставили ее много веков назад.
«Я не могу, – понял Старыгин, – я не могу все здесь испоганить. Будь что будет, я сделаю отвар из травы и полечу в Испанию! Я никому не дам встать между мной и Марией! Если понадобится, я задушу этого человека собственными руками».
– Вы поможете нам? – Варвара Александровна тронула его за руку. – Возможно, вы, с вашим именем… хотя что это я, как можно бороться с такими силами? У Прохора Угрюмова все схвачено на самом высшем уровне, мы ничего не сможем сделать.
– Постойте-ка… – Старыгина посетила здравая мысль. – Говорите, нужно устроить большой шум, привлечь внимание общественности? Есть у меня одна знакомая… Она это сможет. Можно здесь достать машину, чтобы в Кумус съездить?
Старыгин гнал, насколько позволял мотор старенького школьного пикапчика. Вокруг дороги колыхались густые травы, пестрели яркие весенние цветы.
Вдруг впереди, прямо на пути машины, Дмитрий Алексеевич увидел распростертое на земле неподвижное темно-серое тело. Он резко ударил по тормозам, вцепился в руль…
Мотор взревел, пикап чуть не встал на дыбы, однако остановился буквально в нескольких сантиметрах от тела.
Старыгин выскочил из машины, обежал ее…
Перед бампером лежала одна из огромных половецких собак.
Ощутив смутное беспокойство, Старыгин отступил, хотел было вернуться в машину…
Но трава справа от дороги расступилась, и перед ним появился крепкий, приземистый мужчина лет шестидесяти, с невозмутимым восточным лицом.
Тот самый человек, из-за которого Мария лежит сейчас в больничной палате, находясь между жизнью и смертью!
– Вижу, узнали? – невозмутимое лицо мужчины тронула холодная улыбка.
– Что вам от меня нужно? – Старыгин отшатнулся, как от удара. – Вы же сказали, что будете ждать меня в Испании!
– Я передумал, – губы мужчины презрительно искривились. – Я не мог больше ждать. Я вижу, что ты нашел Чашу. Отдай мне ее – и можешь лететь к своей спящей красавице!
На какой-то миг Старыгин почувствовал искушение: подчиниться этому тихому, холодному голосу, вернуться в Беловодск, проникнуть в школьный музей, вынести оттуда Чашу и отдать ее этому человеку… Чашу никто не охраняет, жители Беловодска на редкость беспечны, им даже в голову не придет встать на его пути! И он сможет наконец вернуться к Марии и спасти ее. Ведь это – благое дело, которое искупит любой грех, искупит обман и кражу, которую ему придется совершить.
Но тут же в голове Старыгина словно вспыхнул яркий свет.
Благими намерениями вымощен путь в ад!
Если он похитит Чашу и отдаст ее этому страшному человеку, даже ради спасения человеческой жизни, жизни Марии, – некое равновесие будет навеки нарушено. Не станет светлого города Беловодска с его наивными, но такими славными жителями. Не станет этой цветущей степи… да и на всей земле могут наступить темные времена!
Но самое главное – его собственная душа навеки осквернится предательством!
Половец, видимо, по лицу Старыгина прочел его мысли.
– Вижу, ты не готов еще к серьезному разговору! – проговорил он и повернулся к своей собаке. – Нимрод!
Чудовищный пес поднялся во весь свой рост, обнажил клыки и выжидающе взглянул на хозяина.
– Для чего вам я? – Старыгин пытался потянуть время, лихорадочно отыскивая выход. – Вы сами можете взять Чашу…
– Не болтай ерунды! Ты знаешь, что мне и моим соплеменникам заказан вход туда, где она хранится… ты вынесешь ее для меня – или…
Нимрод глухо, грозно зарычал.
– Нет! – ответил Старыгин, потому что иначе ответить он не мог.
– Нимрод, он твой! – разъяренно выкрикнул половец.
Темно-серое чудовище оттолкнулось лапами от земли и огромным прыжком бросилось к Старыгину. Еще секунда – и могучие лапы свалят его с ног, а страшные челюсти с хрустом сомкнутся на горле…
Старыгин вспомнил, как Нимрод в подземной тюрьме одним движением челюстей разгрыз надвое скелет средневекового узника.
И тут же, со скоростью молнии, в его мозгу промелькнуло другое, совсем недавнее воспоминание.
Ночная степь, и точно такая же собака, серым призраком вылетевшая из темноты и бросившаяся на него…
– Бару! – выкрикнул Старыгин то слово, которое произнес тогда слепой старец. Бару – «жизнь» на древнем языке…
И точно так же, как той ночью, Нимрод остановился в сантиметре от намеченной жертвы, словно налетел всем телом на каменную стену. Остановился как вкопанный… буквально как вкопанный, потому что от силы инерции все четыре лапы пса погрузились в землю, прорыв в ней глубокие борозды.