Хризалида, Малахиева-Мирович Варвара Григорьевна

Хризалида

на обложку

Малахиева-Мирович Варвара Григорьевна

Шрифт:

«Стану ль завидовать птице крылатой…»

Стану ль завидовать птице крылатой, Разве не птица душа у меня? Разве в просторы небес необъятных Вечности дали ее не манят? Разве не носится ласточкой вольной В царстве лазури она? Разве ей доли земной не довольно, Той же, что птице дана? 30 мая 1925, Сергиев Посад

«Бледно-зеленым океаном…»

Бледно-зеленым океаном Лежит закатных туч гряда. За ними берег осиянный И пальм огнистых череда. А дальше — город златоглавый, Где, многоцветны и легки, Слетелись славить Божью славу Несчетных ангелов полки. 13 июня 1925, Сергиев Посад

«К огню чужого камелька…»

К огню чужого камелька Позвали греться старика. Старик недвижимо сидел И молча на огонь глядел. А после встал и в ночь ушел, И нищ, и стар, и бос, и гол. И не хватились старика Его друзья у камелька. 7 января 1926, Сергиев Посад

В вагоне

I. «Под мерный стук колес уснули пассажиры…»

Под мерный стук колес уснули пассажиры. В окно чуть брезжит мутный серый свет. Окрестности, задумчивы и сиры, В окошко белый шлют привет. Деревья голые безрадостно и четко Ветвистые раскинули рога. Бегут у станции какие-то решетки. Тускнеют к таянью готовые снега. И пассажирам тоже, верно, снятся Неяркие, нерадостные сны. Не про «свободу, равенство и братство», Не про святыню горней стороны. Вот этот видит чад попойки пьяной Иль черный хлеб и душный ряд забот. . А поезд жизни мерно, неустанно К великой Бездне всех несет.

II. «Окутанный февральскими туманами…»

Окутанный февральскими туманами, Покинутый печальный монастырь. И снежные вокруг него поляны, И смутная лесов далеких ширь. Под ветхим кровом станции убогой Сермяги серые навьюченных людей, И царственная ель торжественно и строго Стоит на страже у путей.

III. «Жесткий ветер колет, режет…»

Жесткий ветер колет, режет, Бьет и жжет лицо. Заунывный ели скрежет Над моим крыльцом. Что стоять? Бегут минуты, Вьюг не переждешь, Выходи, лицо укутав — Не в раю живешь. 22 февраля 1926, Хотьково — Пушкино

«Ах, какими тешит сказками…»

Ах, какими тешит сказками Нянька старая меня. С их завязками, развязками Не заметила я дня. Вот и вечер. В печке прыгает, Догорая, огонек. Отложив, закрыла книгу я, Позабыла про урок. Льются россказни певучие О железных башмаках. Унесла в леса дремучие Патрикевна петушка. Спит на дне речном Аленушка, Вся опутана травой. Блеет серенький козленочек Над потопленной сестрой. . А жар-птица огнецветная В полуночные края Ждет царевича заветного. И царевич этот — я. 1 апреля 1926, Москва

«Утихнули ночные шумы…»

Утихнули ночные шумы. Трамвай последний прожужжал. Арбат, усталый и угрюмый, Тяжелой дремой задремал. Безумно жутким бредом полон Военный суд передо мной О тех, кто спит уже безмолвно В земле с пробитой головой. И тут же рядом Зигфрид снится Стенам облупленным Кино. С драконом Фафнером сразиться Во сне опять ему дано. На почте письма сном тревожным, В конвертах затаившись, спят — И дел, и помыслов ничтожных Завороженный маскарад. На скучных полках Гос-мед-торга Стрихнин, и йод, и хлороформ, Полны виденьем всяких хворей, Забылись беспокойным сном. Подальше — церковь Николая. Угодникам не нужно спать. Бессонный, он не прекращает Арбат крестом благословлять. 1 апреля 1926, Москва

«С безумным грохотом трясется грузовик…»

С безумным грохотом трясется грузовик, И машут красными знаменами ребята. О, революция! Пора сменить твой лик И тряпку красную в архив былого спрятать. Довольно встрясок, крови и игры. Есть высшее тебе предназначенье — Взнести свободный дух на самый верх горы, Откуда новое пойдет времен теченье. Извечною борьбой, ребяческой игрой, Ты старых ценностей живешь перетасовкой. И только слово «класс» наивною уловкой На красном знамени несешь перед собой. 1 мая 1926, Москва

«Не знает, не знает…»

Не знает, не знает, В земле истлевая Весною, зерно, Что сила живая В нем жизнь созидает Из праха давно. И в черной могиле Уж корни пробились К источнику вод. И стебель зеленый Из темного лона, Воскреснув, встает. 2 мая 1926, Москва

«Всё полынь да полынь…»

Всё полынь да полынь… На полях, в пустырях, На межах, на высоких песчаных буграх И в лощинах полыни так много, Точно этою горькой и крепкой травой Заросли все окрестные долы… Где же ты, медуница и мак огневой, Где же ты, колокольчик лиловый? Заглушила, убила их в поле полынь, Не цвести им отныне, как прежде. Но всё так же небес бесконечная синь Бесконечною дышит надеждой. Июнь 1926, Серебряный Бор

«Повернулись раз и раз колеса…»

М.В.Ш.

Повернулись раз и раз колеса, Зарыдал прощально паровоз. Над перроном вздохом плач пронесся. Боже, сколько в мире слез! Все пути Твои политы ими. Больше всех — изгнанья крестный путь. Далеко уж реют кольца дыма, Прожитого сердцу не вернуть. С громким стуком семафор закрылся. Кто-то поднял стонущую мать. Если б дать ей ласточкины крылья, Чтоб в Самаре сына повидать… Смотрит башня красная Сумбеки. Циферблата медный глаз жесток. Заступись, Господь, за человеки, Да не правит нами Рок. 8 июня 1926, Москва