Шрифт:
Часть первая
Глава 1
Врожденный иммунитет: человеческий организм наделен способностью сопротивляться микроорганизмам или токсинам любого типа, вредным для тканей и органов. Эта способность называется иммунитетом.
У Холли всегда будет иммунитет против тех болезней, которые так легко, цепляются ко мне. Сегодня она, пахнущая сиренью и арахисовым маслом, пришла навестить меня в клинике.
– Куда ты уходила? – спрашивает она меня, ее ясные бледно-серые глаза моргают от солнечных лучей, косо падающих в палату. Она подкидывает ногой скейтборд и натягивает повязку с головы на глаза.
Здравствуйте, меня зовут Жизель Васко. Мне двадцать два года; и я поправляюсь после анорексии. Здравствуйте, меня зовут Год-В-Академическом-Отпуске-Теперь-Пытаюсь-Начать-Все-с-Начала. Здравствуйте, меня зовут…
– Говорят, тебя уже можно отпускать домой.
– Я знаю, только сделай колесо.
– Прямо здесь? – спрашивает она, притворно изумляясь.
«Здесь? В этой поганом месте, которое ты называешь домом?»
– Давай, сделай, а я сделаю, что ты хочешь.
Я иду за ней в коридор, где у лифта стоят и ждут мама с медсестрами. Я встречаюсь взглядом с мамой, у нее в глазах и просьба и настойчивость.
Холи делает два идеальных колеса, руки выгнутые, почти прямые, тело в виде звезды, на ногах разные носки, складками наползающие на высокие баскетбольные кроссовки, в каких ходят все ее четырнадцатилетние друзья.
– Ну, что мне теперь будет? – спрашивает Холи, вытирая нос напульсником, и ее серые глаза вызывающе смотрят на меня.
Я смотрю вниз на свои тощие ноги с узловатыми коленками, которые так не похожи на Холлины: у нее ноги смуглые и в тонких светлых волосках, а мои бледные, короткие и в царапинках от бритвы. Ноги у Холли крепкие, мускулистые, как два мощных ствола, и, если я буду крепко держаться за них, они меня выкувыркают отсюда.
Я опять смотрю в мамины сверкающие глаза.
«Здесь, и этом поганом месте, которое ты называешь…»
– Пошли домой.
Студенты-медики научатся проводить общепринятые процедуры: бинтование эластичным бинтом, введение и выведение венозных катетеров, мытье рук перед операцией, подготовка стерильных инструментов, наложение пальцевых шин, наложение шин на лучевую и локтевую кости, подготовка операционного поля и наложение швов на простые рваные раны.
Ах да, я все это выучила, первая помощь при порезах, уколы, переломы, общий износ человеческого организма, и в итоге сама своевременно очутилась в больничной палате.
Весла, моя мама, гонит машину как ненормальная, как будто опасается, что я передумаю и решу не выписываться. Из-за скорости меня тошнит, и широкие розово-голубые пригородные дома нашей округи сливаются в одно расплывчатое пятно, пока я пытаюсь их пересчитать. Холли вне себя от радости, она говорит о том, чем мы с ней будем заниматься вместе, например, будем играть в теннис и пить голубую газировку со льдом и расставим палатку на дворе.
Мы не едем прямо домой; вместо этого мама заезжает на кладбище, где похоронен отец. Она вынимает ключ из машины, поворачивается и оглядывает нас, как бывало в детстве, когда мы дрались на заднем сиденье.
– Знаешь, Жизель, мы с твоим папой приехали в эту страну, чтобы ты могла есть досыта, чтобы у тебя было из чего выбирать. А поглядеть на тебя – ты как будто только что из тюрьмы. Обещай мне, что будешь есть вместе с нами и вообще будешь умницей. Потому что, милушка моя, я тебе больше не дам валять дурака. Даже не думай.
Милушка. Эго моя мама еще хорошо говорит по-английски. Иногда, когда волнуется, она путает слова. Я дотягиваюсь через сиденье и обнимаю ее голову.
Мама крестится и выходит из машины.
Мы молча подходим к могиле, все втроем держимся за руки, я иду посередине. Мы с Холли сантиметров на пятнадцать выше мамы, и кожа у нас белее, как у отца. У мамы кожа оливковая, широкие скулы и темные восточные глаза. Эти глаза выдают ее венгеро-румынских предков из рода Эрдели. Венгерские Эрдели знамениты тем, что у них во внешности есть что-то отдаленно азиатское и что перед лицом беды они сохраняют чувство юмора. Хотя у меня глаза голубые, мне хотелось бы думать, что я унаследовала мамины глаза характерной миндалевидной формы.
Когда мы доходим до папиной могилы. Холли опускается на колени и похлопывает ладонями по мягкой земле. Я смотрю на распятие. Вечно мрачный взгляд Иисуса уставлен в то место, по которому хлопают Холлины руки.
Еще до рождения Холли я вставала на колени прямо на землю и молилась под бездушными головками подсолнухов, окаймлявших дальний конец нашего сидя. Я молилась, чтобы у меня была собаки или братик, упираясь и почву коленями, и она проминались под ними.
Я двадцать раз читала «Богородице», раза два «Отче наш», а потом пыталась представить себе, как выглядит мой будущий брат. Мама с длинными черными волосами, заколотыми аккуратным пучком на затылке, хмуро глядела на меня, когда я подходила к ней, шаркая ногами и вычищая из волос черно-белые семечки. В то время ее беспокоил мой религиозный пыл.
– Только, пожалуйста, мать Тереза, не ступай грязными ногами на пол, – дразнила она меня с полуулыбкой, обхватив руками круглый живот.
Теперь, на могиле отца, когда я гляжу на обращенные вниз глаза Иисуса, мне вспоминаются те старые чувства, но это похоже на то. как если увидеть своего бывшего возлюбленного в компании парней, которые над ним смеются. Я понимаю его ужас, когда он стоит там в полном одиночестве и наблюдает, как разворачивается нескончаемая драма – наши жизни сокращаются, временя года меняются, приходит слабость, а мы не замечаем.