Чтение онлайн

Но и тогда, в рванье и с разбитым носом девка не ревела. Размазывала по мордочке грязь пополам с кровью и злыми слезинками, да щерилась молодыми зубами. Джиль собирался по завершению всего побаловаться с устатку свежим молодым мяском, но глянув на этот вонючий кусок дерьма только сплюнул и расправив брезент пошёл проч.

…Задерживаться в фургоне Гретта не собиралась, но старая паранойя взяла верх. Как не спешила, не ушла пока не проверила надежность всех замков и крепость цепей. По собственному опыту знала, что раб хуже крысы, та наобум не попрёт, а для раба краёв нет. Самый покорный от нежданно пригрезившейся свободы вполне способен родной матери в горло вцепиться. Милка, вон, едва замок щёлкнул, так ломанулась из фургона, что чуть мать вместе с передней фургонной рамой не снесла. Гретта только охнуть успела.

Вылезла из фургона и обомлела. У костра спиной к ней в чрезвычайно неудобной позе сидел Чужак с её дочерью на коленях. Та практически висела на мужчине намертво вцепившись в него словно клещ. Гретта лишь закусила губу, малолетнюю дурочку пора было спасать, за подобную наглость и родной отец мог спустить шкурку… Соскочила на землю спеша на выручку, но едва не грохнулась напоровшись как на стену на негромкое предостерегающее шипение. Медленно, чуть не ползком подобралась поближе и нежно погладила едва виднеющуюся под чужим локтем макушку дочери. Ощутила как девчонка едва заметно вздрагивает от плача и неизвестно на что надеясь уткнулась умоляющим взглядом в равнодушную спину. И почти сразу почувствовала с какой недетской силой вдавились Милкины пальчики в каменные бёдра Чужака чуть ли не разрывая мягкую кожу штанин.

Гретте вновь стало страшно, но сил и решимости оторвать окончательно сдуревшую девку от кровожадного Зверя не нашлось. Совершенно неожиданно для себя бывшая маркитантка Великой Войны, безжалостная убийца и беспутная шлюха обмякла прижавшись мокрым от слёз лицом к широкой надёжной спине посланного ей самой Богиней защитника.

Грязный клубок выкатился из рабского фургона и чуть не уронил меня. Этакое пушечное ядро в мягкой модификации. Пришлось отойти, но на ногах, всё одно, не устоял. Хоть и мягко, но присел на пятую, аварийную точку опоры. Милка! Уткнулась носом мне в живот и судорожно цепляясь свернулась клубком на коленях. Лишь тогда сообразил, что уже не стою над связанным наёмником, а в какой-то немыслимой позе сижу перед костром осторожно придерживая перепуганную девчушку. Пока соображал что к чему, услышал как со спины подскочила взбудораженная Гретта и не придумал ничего умнее, чем зашипеть, но той хватило. Словно на стену натолкнулась, потом несмело подобралась и попыталась приласкать и успокоить дочь. С девчонкой же творилось что-то непонятное, из неё вытекала едва заметная полупрозрачная дымка безнадёжного ужаса, что ломал и корёжил несчастного ребёнка все эти страшные дни.

«Хреновато-то как с воспитательным процессом. С этакими залипухами мне только Оловянных Солдатиков дрессировать. Им то все эти ужасы побоку, поскольку они изначально Стойкие.»

Поплохело аж до темноты в глазах. Стыд перед бабой с детёнышем так придавил, что даже развернуться к Гретте сил не нашёл. Так и сидел этаким романтическим героем заслонившим своих женщин от Мирового Зла широкой бронированной спиной. Странно, но сейчас эти двое казались мне ближе отца с матерью. Возможно из-за вины перед ними, а может из-за чего-то куда более важного.

«Родители отодвинулись довольно давно и лет этак с двенадцати превратились в друзей-родаков и не столько по жизни вели, сколько подвизались на роли снабженцев-кормильцев-советчиков. Смешно, но мы всей семьёй чрезвычайно гордились моей самостоятельностью. Оно и понятно, жить-то в России становится всё лучше и веселей.»

В спину шибануло такой смесью тоски и страха, что все гениальны мысли из башки вымело как метлой. Зверь вздыбился в поисках невидимого врага посмевшего посягнуть на самок альфа-вожака. Мелькнуло растерянное лицо Гретты. Но не перед глазами. Где? Как? А хрен его знает. Наверно так же как дымка ужаса вокруг Милки. Потом разберусь, когда нервы не будут искрить от творящихся вокруг кровавых сложностей, а сейчас… Сейчас я крепко обхватил скорчившуюся малышку и… на полном серьёзе попытался спрятал её и от Мирового Зла, и от всего на свете.

К Богине в… совершеннолетие, возраст замужества, девственность и прочие хитровыгнутые сложности… Ко мне растерянно прижимался жестоко обиженный перепуганный и почти до безумия измученный ребенок… Все, казалось бы намертво вбитые правила и условности местного существования, мгновенно выветрились из ее маленькой головки… Это там и потом, на родном хуторе среди своих и за высоким частоколом я сразу же стану страшным и ужасным. Здесь и сейчас для моей девочки я оказался тем, кто не бросил, кто отобрал у злых и жестоких.

Я ласково погладил Милку по хрупкой спинке и почувствовал как вздрагивая от неслышного плача девчушка пытается поглубже забиться мне под расстегнутую куртку. Рубашка, давно промокшая от слез, прилипла к телу, в ноздрях завязла вонь давно не мытого тела, пота, высохшей прямо на теле мочи и запёкшейся крови перемешанной со слезами. Подумалось, что это и есть истинный запах беды. Очень похожий на запах гибели.

Когда Милкины слёзы пошли на убыль и я осторожно попытался устроиться поудобнее, но так и сдвинулся побоявшись растревожить тут же насторожившегося ребёнка. Сзади шевельнулась возвращаясь в себя Гретта. Без валерьяны и валидола, просто потому, что нужна. Потому, что такая здесь жизнь. Мужчина прикрыл, защитил, отбил. Если уж совсем плохо, то отомстил.

А дальше женщина. Без неё никак. Успокоит, согреет, накормит. Говоря по простому — вернёт к жизни. Если совсем не повезло — утешит, вернёт надежду и веру. Потому что женщина.

Она же отстирает заскорузлое от крови и грязи бельё. Пригасит боль, вымоет избитое тело. Да просто приготовит пожрать. Потому что женщина.

Потому что без нее мужику никак. Только она может подарить детей, сотворить уют в доме и только она знает когда наикрутейшего мужика необходимо пинками согнать с дивана.

«Здорово же меня придавило да шандарахнуло, коль потянуло на столь высокую философию. Пафосно, конечно, и даже вполне возможно, что не полный бред. Но в повседневной жизни хотелось бы чего-нибудь попроще. Не по столь высоким и высоконравственным критериям. Предпочёл бы ограничиться смазливым личиком, красивой фигуркой и грудью под мой вкус. Ну и чтоб жрать вкусно гото…»

— Постарайся Милке хоть пару глотков влить, — Гретта почти насильно оторвала мою ладонь от дочкиной тушки и впихнула в неё широкую глиняную плошку с темной густой жидкостью. Ноздри защекотал пряный и терпкий запах специй, потянуло сладким тягучим теплом. Успевшая задремать Мила жалобно захныкала, но смоченные в вине губы облизала хоть и с закрытыми глазами, но вполне активно. Мы так и приговорили на двоих довольно глубокую чашку. Она чуть-чуть, я глоток. Она глоток, я гло… вкусняшка, однако. Хотя винишко дрянь, кислятина. Купаж, это ежели по умному, а по простому, так сбодяжили всё дерьмо в одну бочку. Надо потом получше выморщить. Пока вылизывал спрятавшиеся на дне самые сладкие капли, девчонка уснула и, похоже, крепко. По крайней мере, больше не вздрагивала и не стонала. Даже когда сообразительная мама осторожно отогнув тоненькие пальчики помогла мне высвободиться и уложить малышку в свитое из больших толстых одеял уютное гнёздышко. Та лишь слегка ворохнулась пытаясь устроиться поудобнее, но сил оказалось маловато. Так и засопела смешно двигая носиком.

Милка уснула, а я успокоился. Стоял, смотрел, а на основательно разворошенной стоянке суетилась Гретта бестолково нарезала петли вокруг рассосавшихся по округе особей, в том числе и нас с Милкой.

— Займись делом. Найди у купца нормального сладкого вина. Согрей и добавь самую малость меда и сонных трав. Да побольше, чем нам намешала, чтоб сразу с ног валило. Потом с едой разберись, — внезапно меня рассердила ее телячья нерешительность, — шевели попой, мама Гретта, не вчера поди родилась…