И снятся белые снега...
Шрифт:
Острое напряжение, которое до этого владело ею, сменилось вдруг какой-то слабостью. Было стыдно от одной мысли, что Тюриков посмел так поступить. Сейчас надо было сделать одно: встать и уйти, хлопнуть дверью, И еще раз сказать на прощанье, что он негодяй.
Ася спрыгнула с кровати.
«Ничего, что пурга. Как-нибудь доберусь до соседнего дома. Безразлично, кто в нем. Лишь бы здесь не оставаться…»
Она быстро сунула ноги в валенки, одернула свитер, обернула вокруг шеи косу. Сейчас она еще не то скажет этому паразиту. Сейчас, она возьмет свой полушубок, и ее ноги здесь больше не будет.
Скрипнула дверь. Пригнувшись под низкой притолокой, вошел из сеней Тюриков. От холодного воздуха качнулось, задрожало пламя свечки. Ася не решалась выйти на кухню.
«Как я буду смотреть на него?.. Негодяй!..»
В кухне что-то забулькало, запахло керосином.
«Лампу заправляет», — догадалась она.
Ася слышала, как Тюриков закручивал головку лампы, протирал стекло, зажигал спичку.
«Который час?» — подумала она.
Часы мирно тикали под рукавом ее свитера. Стрелки показывали шесть утра. Оказывается, уже утро!
Она решительно шагнула к двери.
Плита горела. Выходит, он топил всю ночь. На полу была свернута его постель: оленьи шкуры и меховой мешок. Тюриков зажигал лампу. Он не обернулся. Лампа сразу разгорелась, не хуже электричества осветила кухню.
— Не делайте глупости, — сказал он обычным, слегка веселым голосом, увидев, что она надевает полушубок. — Там метет хуже вчерашнего! Так что никуда вы не пойдете!
— Пусть вас это не волнует, — холодно ответила Ася.
— Пока вы у меня, я за вас отвечаю.
Заведующий базой как ни в чем не бывало смотрел на нее: как будто ничего и не случилось между ними. Ни замешательства, ни смущения — ничего этого не было на его лице.
— Неужели отвечаете? — едко спросила Ася.
Неожиданно Тюриков засмеялся:
— Ну, допустим, я сделал глупость…
— Слушайте, не притворяйтесь! — оборвала она его. — Скажите спасибо, что я не знаю вашей жены. Я бы рассказала ей, что вы из себя представляете.
— Она не поверит, — по-прежнему весело ответил он. И добавил: — А потом ведь я могу сказать, что вы сами пришли ко мне. Пришла, приставала…
Нет, с таким типом она больше не могла находиться рядом. Она толкнула дверь.
Дверь была заперта.
— Видите, — сказал Тюриков, — вы не уйдете. Ключ у меня в кармане.
Первым желанием Аси было схватить что-нибудь тяжелое и запустить им в Тюрикова. По она решила вести себя иначе. Она решила убить его словами.
— Вы всегда так обращаетесь с женщинами?
— Давайте, Ася, забудем, что было, — неожиданно сказал он. — Если бы вы были старше…
— То что бы было? — с вызовом спросила она.
— Смотрели бы на жизнь проще. — И добавил: — Не боитесь, я не трону вас больше.
Ася молчала. Нет, этого Тюрикова не проймешь никакими словами.
— Все равно о том, что было, никто не узнает, — Тюриков уже сидел на табуретке. — Я не скажу, вам тоже невыгодно говорить. Значит, никто не узнает. Но будем откровенны. Вы считаете меня негодяем. А я думаю иначе. Вот вы красивая, умная, защищаете чистоту морали. А жизнь есть жизнь. И чистоты в ней мало. Да и что плохого в том, что захотелось обнять красивую девушку.
И оттого, что Тюриков произносил все это открыто, ничуть не смущаясь, выдавал свои мысли за непреложную истину, он стал просто невыносим.
«Отличный работник, деловой человек! — вспомнила Ася слова пожилой бухгалтерши торговой базы. И тут же почти грустно подумала: — И такая гадина».
— Вот что, Тюриков… — Она сняла полушубок, повесила на вешалку у порога. — Я, конечно, останусь. Но если вы приблизитесь ко мне, имейте в виду, я плюну вам в лицо.
И она демонстративно уселась за столик — напротив Тюрикова. И смотрела на него тоже демонстративно-вызывающе.
«Ну, какую гадость вы еще скажете? — говорил ее взгляд. — Говорите, пожалуйста. Мне теперь все равно. Я вас презираю».
Тюриков тоже, впился в нее глазами. И в этих глазах тоже был вызов: дескать, попробуй-ка, переубеди меня!
Ася не выдержала этого поединка взглядов, отвела глаза в сторону, а когда снова посмотрела на Тюрикова, увидела самодовольную ухмылку на его лице. И вдруг… Она даже испугалась того, что пришло ей и голову. Она сама не поняла, почему именно в эту минуту вспомнила о фотографии. Фотографии, которая подписана Никите Буренкову… Почерк на фотографии и почерк… анонимного письма… один и тот же почерк.
— Скажите, Тюриков, зачем вы сами на себя писали анонимку?
Лицо Тюрикова стало медленно багроветь: сперва щеки, потом лоб, шея…
— Что?! — глухо опросил он.
— Анонимку, которую я вам читала, — повторила Ася, — ведь вы сами написали?
Руки Тюрикова лежали на столе. И эти руки начали медленно сжиматься в кулаки. Тюриков тяжело поднялся. Огромный, с багровым злым лицом, с большими кулаками, он возвышался над столом в двух шагах от нее. Асе стало страшно.
«Зачем я сказала?.. Зачем?» — было первой ее мыслью в эту минуту. А в следующую минуту она громко произнесла:
— Даже если вы сейчас меня убьете, все равно анонимку писали вы! — Ни один мускул на ее лице не дрогнул, когда она говорила это. — Но вы этого не сделаете, потому что на базе все знают, что я у вас. А потом — убить человека труднее, чем изнасиловать женщину.
Позже она сама удивлялась, откуда взялось у нее в то время столько смелости, откуда появилось такое хладнокровие и такая выдержка.
Рассказывая на следующий день обо всем Бабочкиной, Ася говорила, что в ту минуту она так испугалась Тюрикова, была так уверена, что он набросится на нее с единственной целью — задушить, что начала нести всякую чепуху, лишь бы не выдать своего страха. Но Тюриков не сделал к ней даже шага. Он повернулся и ушел в комнату.