Чтение онлайн

Из рассказа Антонины Федоровны Тамм.

"Из "Свободного" он вышел в конце августа 1980 года. Он говорил, что та больница была для него чем-то вроде санатория по сравнению с другими, в которых ему пришлось потом побывать. Второй раз его забрали в психушку в марте 1983 года. Он послал в канцелярию Андропова письмо, в котором приводил сравнительный анализ источников затрат на пропаганду антинаучного, по его словам, атеистического, мировоззрения с источниками затрат на пропаганду религиозного мировоззрения. Начинал с воспитания дошкольников и заканчивал атеистическим лекциями в домах престарелых. Взывал к совести и разуму... Вероятно, это письмо и явилось последней каплей.. Два раза его выпускали на волю, но потом опять увозили в больницу. Один раз - прямо с работы. В Ленинграде была специальная психушка, где почти одних политических "лечили" . Он уже и не писал ничего и не разговаривал, почти..., а его все равно там держали."

Где-то около получаса мы идем молча. В темных лужах плавают осенние листья, мы ступаем по ним, они погружаются вглубь... Валевский вполне в здравом рассудке. Он способен вести логическую беседу, но она не способна увлечь за собой его чувства. Кажется, ему безразличен весь этот мир, безразличны люди, безразличен я ... Можно ли будет его когда-нибудь вывести из этого состояния? Насколько тактично, насколько уместно сейчас задавать ему какие-либо вопросы?... Он заговорил первый. Так, будто разговор был прерван всего несколько секунд назад:

– Они кололи мне "патриотические" уколы...

– Что значит - "патриотические"?

– Говорили, будут колоть, пока патриотом не стану..

– А что за лекарства Вы помните?

– Сульфазин... Часов через шесть после укола температура тела поднималась до 40 градусов, а пить не давали. Очень сильно хотелось пить... И было больно, когда кололи. Под кожей после первого же укола образовался шарик. Они потом всегда в него кололи. Было очень больно. Хотелось кричать. Я не кричал, но было больно...

Он замолчал также внезапно, как и начал говорить. Прекратился дождь, потом начал накрапывать снова. Мы снова, некоторое время, шли молча. Наконец он продолжил. Он говорил медленно, иногда останавливался посреди фразы, пауза могла затянуться на две-три минуты, потом, как бы заставляя себя говорить, он устало вздыхал и продолжал рассказывать:

– ....В качестве наказания за плохое поведение они применяли "укрутку". Заворачивали провинившегося больного в мокрую простынь. Простынь, высыхая, сжимала тело с такой силой, что дыхание почти полностью останавливалось. В таком положении больного могли оставлять одного в течение нескольких часов или даже целых суток...

.... С Комаровым мне довелось встретиться в том же 1985 году. От него я первый раз услышал об утвержденной академиком Бабаяном 26.06.1984 года Инструкции, согласно параграфу 9 которой людей, жалующихся на Советскую власть, следует признавать психически нездоровыми и направлять на принудительное лечение...

...последний год меня "лечили" уколами инсулина.

– Это те, что диабетикам жизнь спасают?

– Не знаю. Может быть. Я часто терял сознание. Несколько раз находился в состоянии, близком к клинической смерти... В отличие от диабетиков, мне спасали жизнь глюкозой...

– Кирилл Мефодьевич, Вы, конечно, знаете, что в стране сейчас началась перестройка. Почему Вы боитесь называть имена тех, кто Вас "лечил" такими варварскими методами? Вы могли бы дать мне адреса больниц. Я наведу справки. Неужели Вы полагаете, что все те издевательства, которые творили в них над Вами так называемые "врачи", можно оставить безнаказанными?!

– То Зло, которое причинили мне, не больше того Зла, в котором мы жили и живем. Посвятить остатки своей жизни мести - значит быть самому побежденным Злом, стать слугой Зла...

– Но, если Зло оставлять безнаказанным, оно вырастет в еще большее Зло!

Валевский, казалось, не заметил моей горячности. Он снова надолго замолчал. Мое эмоциональное замечание зависло в воздухе.

Было часов девять вечера, когда мы вышли к морю. На берегу валялись несколько порванных целлофановых пакетов, консервная банка, осколки бутылки... Гладкая, мраморная поверхность моря тускло светилась в искусственном свете фонарей - такая же отчужденная, неживая, как лицо Валевского. А может, напротив, лицо Валевского, было такое же неживое, отчужденное, как непроницаемая для света, загрязненная людьми поверхность моря? Я остановился и попытался заглянуть в его подслеповато щурившееся глаза. Валевский отвел взгляд в сторону и, тронув меня за рукав плаща, попросил:

– Пойдемте на остановку. Уже очень поздно... Я устал, и здесь холодно...