Чтение онлайн

– Так! – сказал Валентинов. – А у вас есть иная точка зрения?

– Ого! – Прончатов скучно покосился на Лева-шева.

Валентинова, казалось, ударили по голове. Он как-то растерянно посмотрел на Прончатова, уткнулся в лоцию… Коло-Юл на карте лежал ясный, с разветвленными сосудами проток и притоков, со старицами. Типичная для Нарымских краев река, медленная, неширокая, но загадочная: омуты, прибойные и отбойные течения, напор воды из проток, мели там, где должны быть глубины, и, наоборот, глубины там, где должны быть мели.

– На традиционном представлении о Коло-Юле мы в рай не попадем, – нагловато заявил Прончатов. – Как, по-вашему, где самое загогулистое место? – Он повернулся к Игорю Саввовичу. – Игорь, ты-то должен знать – исходил реку вдоль и поперек…

– Ледневка – непроходимое место, – сказал Игорь Саввович. – Здесь плот не удержат никакие грузы. Первая причина – деревянное дно, вторая – подземное течение…

Шесть глаз устремились на Игоря Саввовича. Смотрел радостно Валентинов – родной отец все-таки, одобрительно улыбался Прончатов, по-прежнему, казалось, изучал его секретарь обкома. Прончатов сказал:

– Мы были в Ледневке. Действительно, загогулистое место!

Валентинов бросился к лоции, рванул тетрадь капитана Валова, нашел нужное, прокричал: «Надо разобраться с течениями возле пункта Ледневка». Затем главный воздел руки в потолок, брякнулся в кресло, захохотал и зааплодировал:

– Браво! Браво! Эта самая Ледневка, можете представить, не давала мне покоя! Я буквально извелся, но не мог понять, чем вызвано предостережение Валова, так как не знал об источнике правого прибойного течения! Боже мой! Подземное течение! Только и только – подземное течение… Слушайте, Игорь Саввович, как вы узнали о подземном течении? По разнице прибойного и отбойного…

Игорь Саввович болезненно поморщился.

– Старожилы давно знают о нем, но самый верный источник – мальчишки.

– Мальчишки-то при чем?

– Мальчишки – загадочные люди. Они не хотят купаться в холодной воде, если рядом – теплая. А холодная вода – это зона подземного течения. Вот вам смешное правило: там, где не купаются мальчишки, идет мощное холодное течение. Это относится ко всему теплому летом Коло-Юлу. – Игорь Саввович поднялся напрягаясь. – Прошу простить меня, товарищи. Я, кажется, болен, разрешите отсутствовать!

Черт его подери, этого первого секретаря! Даже спиной Игорь Саввович чувствовал взгляд прищуренных, изучающих глаз, и было такое мгновение, когда показалось, что Левашев действительно если все и не понимает, то догадывается; по крайней мере, секретарь обкома явно знал, что Игорь Саввович на совещании сказал не все, что мог сказать, и что с Гольцовым происходит неладное. А впрочем, какое дело Игорю Саввовичу Гольцову до изучающих взглядов первого секретаря обкома партии? Пусть себе смотрит в спину вместо того, чтобы глядеть в лоцию и думать над тем, какая учалка нужна для плота.

Игорь Саввович осторожно, словно держал в руках снаряд, способный взорваться от самого легкого движения, прошел в свою каюту, морщась и тихонько постанывая, разделся, залез под одеяло, повернулся лицом к переборке, укутался с головой одеялом, выпрямился и замер. Было необходимо долго, неопределенно долго не двигаться, так как каждое движение причиняло боль и вызывало новый приступ дикого, отупляющего, леденящего сердце страха, такого страха, что хотелось выть волком, кататься по полу, кричать, вопить, раздирая рот, чтобы заглушить страх.

«Я болен, я просто болен! – тихонечко и осторожно уговаривал себя Игорь Сазвович. – Болезнь началась давно, наверное, сразу после института, а вот теперь, после недавнего визита к Валентинову, ругани с Николаевым, страшной драки в ярко освещенном переулке, болезнь обострилась… Да, да! Я просто болен! Не может быть здоровым человек, который ничего не хочет и которому красавица Рита сказала с любовью и ужасом: „Так нельзя! Ты должен, должен хотеть, и ты умеешь хотеть…“

Под одеялом было душно, пахло отчего-то горелой тряпкой, в мучительно зажмуренных глазах вспыхивали разноцветные искры, мельтешили, вращались разнонаправленными эллипсами, и это ощущалось добавочной тонкой болью в висках – ни просвета, ни ясного лучика. «ОН УДАРИЛСЯ ГОЛОВОЙ ОБ АСФАЛЬТ, – думал Игорь Саввович. – МОЖЕТ БЫТЬ, ЭТО И ЕСТЬ ТО НЕСЧАСТЬЕ, КОТОРОЕ МЕШАЕТ МНЕ ЖИТЬ? И ОНО УЖЕ ПРОИЗОШЛО, МОЖНО СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ЭТОМ НЕСЧАСТЬЕ!» Однако непонятные, неведомые, неосознанные страхи были сильнее мысли о том, что верзила-гитарист мог получить серьезную травму, и Игорь Саввович никак не мог заставить себя думать о ночной драке, чтобы страх сделался определенным, конкретным.

Правая рука затекла, лежать на ней было больно, но еще страшное пошевелиться, потревожить голову. Так черт с ней, с правой рукой, пусть пропадает, немеет, отнимается, если ради нее предстоит двигаться. За что все эти страдания? За что и кем наказан Игорь Гольцов? Что мучает преуспевающего, умного, молодого, здорового, красивого, смелого человека? Чего он боится? Потерять работу, испортить карьеру? Гори все на медленном огне! Сядет водителем на грузовик, с восьми утра до шести вечера заработает свои триста – он уже испробовал все «прелести» благополучия и сыт ими по горло. Что с тобой, Игорь Гольцов?.. Себя самого тебе надо бояться – вот кого. Это в тебе самом, как в осином гнезде, клубятся опасности и несчастья, гудит потревоженный рой.

Скрипнула и звякнула металлическая дверь каюты, стукнули глухо о металлический пол резиновые сапоги, казалось, металлический голос прозвучал над головой Игоря Саввовича:

– Что за фокусы-покусы, гражданин Гольцов? Вста-а-а-ть!

Прончатов сорвал с Игоря Саввовича одеяло, с дружеской бесцеремонностью мягко повернул к себе, разинул здоровенный рот, чтобы крикнуть что-то еще смешное и грозное, но осекся. Прончатов увидел лицо Игоря Саввовича, глаза, вытянутые вдоль туловища руки и, втянув голову в плечи, отступил на шаг.

– Игорь! – воскликнул он. – Ты болен?

– Я не болен! – тихо ответил Игорь Саввович. – Оставь меня, пожалуйста, одного. Никому не говори…

Прончатов на цыпочках вышел из каюты, двери закрыл беззвучно, а Игорю Саввовичу теперь пришлось заново принимать такое положение, когда затихало желание кричать и выть от страха. Он слышал, как по палубе прошли несколько ног, замерли, постояли на месте, опять пошли. Минут через пять после этого реактивным самолетом загудел катер первого секретаря обкома, в переборку в трех сантиметрах от головы Игоря Саввовича ударила сильная волна; затем реактивный гул сделался неправдоподобно высоким и сразу же пошел на снижение, словно приземлялся самолет на очень длинную взлетную площадку. Это умчался катер Левашева…