Чтение онлайн

Письменное признание тем не менее так никогда и не появилось. К Уорвику дважды обращались от имени де Шемо, он искренне извинялся, но дальше обещаний дело не шло. В конце концов ветреным серым утром в середине мая посол сам отправился в Холборн посетить его милость. Позже, в тот же день, О'Лайам-Роу получил приглашение в Дарем-Хаус.

Тросточка исчезла, а вместе с ней отпала и необходимость проявлять неуместное сочувствие:

— Я получил твою записку, — сказал Лаймонд и, наклонив свою светлую голову, пересек кабинет и подошел к камину, где стоял О'Лайам-Роу. — Как тебе удалось убедить его? Заключили оборонительный и наступательный союз против меня?

— Примерно так, — без колебания заявил О'Лайам-Роу.

— Ну, конечно. — Непоседливый, гибкий и твердый, как сталь, Лаймонд бросился с размаху в кресло. — Что ж, подумай дважды, прежде чем предпринять что-нибудь пикантное. И ирландцы, и шотландцы, видишь ли, чрезвычайно ранимы, хотя лично я — нет. Ты, конечно, отдаешь себе отчет, что О'Коннор будет там?

— Конечно, — ответил О'Лайам-Роу: ни тени улыбки не было на его приятном лице.

— Мне сказали, что они с Пэрисом попросили армию в пять тысяч человек, чтобы поднять всю Ирландию и даже Уэльс. Вдовствующая королева и мой друг видам полагают, что их он получит. Коннетабль не так уверен.

— Вдовствующая королева все еще во Франции?

Лаймонд рассматривал свои тонкие пальцы.

— Ходят слухи, что ее отъезд из Амбуаза отложен из-за склонности короля к одной из дам ее свиты. Первые намеки относительно Стюарта достигли Луары. Королева останется, пока не уладится это дело. По правде говоря, мне кажется, у нее есть неприятности и другого рода тоже, но это между прочим. Мы поедем, мой дорогой Филим, в авангарде большого посольства из Англии, прибывающего, чтобы вручить нашему дорогому милостливому королю Генриху — за его грехи и за наши — рыцарский знак ордена Подвязки.

— Боже милосердный! — воскликнул застигнутый врасплох О'Лайам-Роу.

— Вот так-то. Во главе посольства будет наш славный маркиз Нортхэмптон. А в число большой и блистательной свиты включены граф и графиня Леннокс. Англичан ожидают в Шатобриане девятнадцатого июня; и к концу своего пребывания они попросят руки Марии Шотландской для своего короля. Но, поскольку… — продолжил напевный голос, не дав О'Лайам-Роу открыть рот, — поскольку королева Мария обручена с французским дофином и ни одна партия до сих пор не смогла разрушить эту помолвку, король Франции с сожалением откажет и предложит взамен руку своей дочери Елизаветы. Все это следует ясно представлять себе, — сказал Лаймонд. — Но если всплывет хотя бы легкий намек на то, что за покушениями на Марию стоит Англия, это расстроит столь прекрасную перспективу мира и согласия. Можно даже ожидать, что Франция почувствует себя смертельно оскорбленной и будет готова опять раздуть беспорядки в Ирландии. В этом случае Кормак, возможно, получит пять тысяч человек и соизволение Франции вышвырнуть англичан из страны своих предков.

О'Лайам-Роу сел.

— Между тем, — продолжал Лаймонд, не обращая на него внимания, — Робин Стюарт признался Уорвику, а Уорвик передал де Шемо имена других участников заговора. Один из них — Леннокс, хотя сам он это весьма энергично отрицает. Другой — тот, кого мы преследуем. Я давно знал, кто он. Все указывает на него, но когда мы будем во Франции… — Лаймонд помедлил, глядя в потолок. — Последнее, чего захочет Стюарт, — это позволить Тади Бою или любому, кто связан с ним, покрыть себя славой. Насколько я понял, он вынашивает планы жестокой мести, которая осуществится, едва он окажется во Франции. Леннокс, конечно, предостережет его. Стюарт, чертов ублюдок, держит пари, кто кого убьет первым, — проговорил Лаймонд, и в его глазах зажглись искорки смеха. — Разве это справедливо?

О'Лайам-Роу поперхнулся:

— Ты слишком скор: мне не угнаться за тобой. Стюарт назвал двух человек. Один — Леннокс, но он отрицает это. Кто же второй?

Лаймонд встал, и О'Лайам-Роу наблюдал, как он идет по-кошачьи гибкий, осторожно ступая по натертым полам, сцепив руки, склонив набок светловолосую голову. Лицо его было серьезным. От хромоты не осталось и следа, зато в глазах таилось море коварства.

— Да ладно тебе, Филим, — сказал он. — Ты говорил со Стюартом. Раз уж он едет во Францию ради тебя, то, безусловно, доверил тебе ценнейшие из своих секретов.

Принц Барроу промолчал, так как Лаймонд был совершенно прав. Он знает и знал с тех самых пор, как покинул Тауэр, что человек, стоящий во главе заговора, Джон Стюарт, лорд д'Обиньи, капитан Робина Стюарта — не слишком умный сибарит, которого бросили в тюрьму, а потом недостаточно вознаградили; человек, с которым Робин Стюарт поссорился, и через посредство более мудрых, хитрых и ловких английских родственников которого было, вероятно, начато это бесчеловечное дело.

В пятницу 14 мая Фрэнсис Кроуфорд и Филим О'Лайам-Роу, принц Барроу, второй раз вместе сели на корабль, направляющийся во Францию, в Дьеп. Под свежим западным ветром серо-зеленое море шелестело, как шелк, деревянный корпус корабля споро скользил по воде, и пшеничного цвета парус рассекал холодный воздух, хлопая над кормой, где сидел и чихал О'Лайам-Роу.

Судьба наконец явила принцу Барроу свои знаки. Жила на свете женщина, которую он не предполагал когда-либо вновь увидеть; лицемер, которому следовало наконец воздать по заслугам; самовластный царедворец, которого он, О'Лайам-Роу, намеревался покарать. Теперь О'Лайам-Роу знал, как ни боролся он с этой мыслью, что направляется во Францию потому, что судьба его, подобно зубцам коронной шестерни, прочно сцеплена с судьбой этих людей.

Лаймонд, напевая «Les Dames de Dieppe font Confrairies qui belles sont» [15] , сновал по судну, и ветер шевелил его аккуратно подстриженные волосы. Вероятно, он отлично знал, что ему предстоит. Никакого насилия — разоблачение д'Обиньи все расставит по своим местам. Маски будут сорваны, позолота облезет — весь французский двор узнает в элегантном герольде старого знакомого, пьянчужку Тади Боя.

Он мог бы, себе в оправдание, перечислить все, что сделал для поимки Стюарта и разоблачения д'Обиньи. Пустая трата слов. Смущение, ярость, оскорбленное самолюбие его покровителей и возлюбленных камня на камне не оставят от его прибежища: будут сорваны мишурные блестки и обнажится гнилая сердцевина, с воодушевлением размышлял О'Лайам-Роу.