Игра со смертью
Шрифт:
Моя маленькая невинная девочка, от которой всегда сносило крышу похлеще, чем от любой опытной шлюхи.
От наслаждения закатываются глаза, тело бьется в экстазе, сокращаюсь вокруг умелых пальцев внутри моего тела, в его жадных объятиях, под этим восторженным взглядом, полным триумфа, пьяным от страсти. Я знаю, что он может дать мне больше и хочу его до ломоты в костях, до боли в каждой клеточке тела, даже несмотря на оргазм, от которого все еще дрожу, как в лихорадке.
Смотрю ему в глаза, задыхаясь от страсти и любви:
— Возьми меня….дай мне больше, Рино, пожалуйста. Сегодня…сейчас.
Сама нахожу его губы, впиваясь ногтями в затылок в первобытном, самом примитивном желании почувствовать на себе тяжесть его тела.
Зарычал ей в губы, уступая Викки, уступая собственному бешеному желанию и теряя последние остатки контроля. Понимая, что не могу думать ни о чём, кроме того, как овладеть ею, как сделать её наконец-то своей, заставив кричать от наслаждения, заклеймить раз и навсегда.
Оторвался от сладких губ, чтобы втянуть в рот твёрдую вершинку груди, прикусить её зубами, одновременно расстёгивая завязки штанов и раздвигая коленом её ноги.
— Моя? — спросил, ощущая, как перехватило горло, когда провёл головкой члена по влажным складкам её плоти.
От его рычания по коже пошли мурашки, отстранился от моих губ, вырывая из груди стон разочарования. Расставание на миллиметр отзывается во всем теле болезненным протестом и обрушивается ураган безумия, когда эти горячие губы обхватывают сосок, заставляя взвиться от возбуждения, прогнуться навстречу, всхлипывая, цепляясь за его волосы.
Чувствую, как он раздвинул мне ноги, как шуршит ткань штанов и как касается меня там внизу его плоть, щеки пылают, смотрю ему в глаза и умираю от любви, сумасшедшей страсти, от предвкушения вторжения.
— Твоя… — взгляд плывет от дикого ощущения счастья и наслаждения только от того, что это он со мной. Так близко… а я хочу еще ближе. Во мне. Навечно.
От этого признания сносит крышу напрочь. Резкий толчок — и Викки вцепилась в мои руки, на глазах — слёзы, она прикусила губу, сдерживаясь от крика.
А я застонал, почувствовав, какая она тесная, как плотно обхватила меня изнутри, лишая разума, заставляя желать одного — двигаться. Но я сдерживаюсь, понимая, какую боль это может ей принести, давая ей время привыкнуть. Так мучительно видеть слёзы на её глазах.
— Больше никогда, девочка, — припадаю к губам, нежно касаясь их, лаская языком, — никогда в жизни я не причиню тебе боль, Викки.
А потом… как самое дикое и невыносимое наслаждение — слушать её стоны, ощущать, как она царапает мне спину, словно оставляя трофеи, ловить губами вскрики. Двигаясь, двигаясь, двигаясь.
До умопомрачения, до той самой точки невозврата, которую переходят только раз и навсегда.
Я перешёл её, когда она изогнулась в моих руках, обхватив ногами бёдра и прокричав моё имя; когда я сам рассыпался на сотни осколков, растворившись в чистом, не сравнимом ни с чем иным, удовольствии. Я пересёк границу, и понял, что Викки стала моей. Навсегда. Именно с тех пор она стала принадлежать только мне.
От резкого проникновения глаза широко распахнулись, наполняясь слезами, и закусила губу до крови. Я не стану кричать. Сама просила. Да! Вот так. Во мне. Мой. Полностью. Как и я его. Разрывающая наполненность, когда вместе с болью меня переполняет сумасшедшая эйфория. Восторг принадлежать ему полностью.
Его стон вызвал ответный во мне. Мы застыли, глядя друг другу в глаза. Рино казался мне таким красивым, таким ослепительным в этот момент, когда впервые взял меня. Как и эта проклятая коморка. Это был мой личный Рай, который возник посреди Ада и смерти, криков агонии, воплей, обезумевших от вида крови зрителей и моих стонов, сплетенных с его стонами от лязга цепи по полу, от биения тел друг от друга. Мне казалось, наши звуки впитываются в стену, проникают мне под кожу. Я пахну нашими стонами. Им. Его страстью.
И эти клятвы никогда не причинять мне больше боль. Я верила ему… я верила всем сердцем. Что может быть чище и наивней первой любви? Ведь моя боль отразилась мукой в его глазах. Я забыла обо всем, Рино двигался во мне сначала осторожно, потом все быстрее. Под пальцами я чувствовала влажную от пота кожу, каждую мышцу, шелковистость его кожи. От незнакомых сумасшедших ощущений уносило все остатки разума. Я слышала собственные крики, впивалась в его спину, обхватывая узкие бедра ногами, изгибаясь навстречу, отдавая все, что он брал так жадно, с таким диким голодом. Мне казалось, я ослепла от наслаждения, превратилась в оголенный нерв, дрожащий от невыносимого удовольствия, как физического, так и морального. Меня разрывало от эмоций и от оргазма, который неожиданно захлестнул с головой, заставляя кричать его имя, в горячие губы, которыми он заглушал и пил мои крики. Чувствовать, как теперь он дрожит в моих объятиях, слышать его стоны и рычание, чувствовать безжалостную плоть внутри себя. И шептать пересохшими, искусанными губами «люблю…твоя». Говорят, девственницы не испытывают наслаждение в свой первый раз… но с ним… все не так. У нас все не так. Слишком хотела, доверяла. Не боялась. Этот оргазм начинался у меня внутри, в моем сознании, где я разлеталась на осколки от наслаждения принадлежать ему. Он был самым прекрасным этот первый раз, в самых ужасных условиях, которые только можно вообразить.
Это был наш первый раз. И одно из моих ценных воспоминаний о жизни в клетке. Тогда я считал, что это был самый счастливый момент в моей жизни. А на самом деле богатая девочка, дочь одного из известных учёных в мире бессмертных отдалась подопытному своего отца, нищему голодранцу, до того дня видевшему только боль и унижения.
На грязном полу одного их подсобных помещений. После выигранного им боя. Тайком сбежав от своего отца и подруг. Отдалась зверю, прикованному цепью, в нескончаемых перчатках на руках, с ошейником раба, с исполосованной спиной и разодранной душой, которая оживала рядом с ней.
Тогда я поклялся Викки и себе, что больше не причиню ей боли…
А сейчас меня разрывало от желания доставить ей такую боль, чтобы она захлебнулась кровавыми слезами. Чтобы она извивалась на полу, воя в агонии. Чтобы её выворачивало наизнанку…дюйм за дюймом. И даже тогда мне этого будет мало. Я развернул её к себе лицом, и, оглядев с ног до головы, прикоснулся к выступающим рёбрам.
— Трахать? Эти кости? Посмотри на себя, Викки, — издевательски протянул, — ты можешь возбудить только совсем оголодавшего заключенного. Не меня. Ты уже не та красавица, которой была. Есть намного лучше, вкуснее.