Шрифт:
Теперь он появлялся здесь крайне редко. Заходил не чаще одного раза в две недели. Он стал гостем в том доме, где прошло его детство. Здесь он научился ходить, сюда к нему вызывали врача, когда в три года он подхватил очень сильное воспаление лёгких, в эти самые комнаты он возвращался на протяжении многих лет, в окружении знакомых стен он занимался написанием диплома.
За двадцать два года он слишком сильно привык к родительскому дому, поэтому переезд в собственную съёмную квартиру дался ему с таким трудом. Он понимал, что это правильное решение, что он слишком долго сидел на шее родителей, знал, что ему в любом случае предстоит выход из зоны комфорта, но всё равно несколько затянул с отъездом. Однако теперь он уже несколько месяцев существовал в своём, отдельном мирке и очень редко заходил проведать мать с отцом. Не потому что был плохим сыном – потому что и ему, и им нужно было как можно скорее привыкнуть к раздельности существования.
У него остались ключи от родительской квартиры, но на правах гостях он предпочёл позвонить в дверь. Ему открыли практически сразу, видимо, мать не находила себе места в ожидании единственного сына и караулила прямо за дверью. Едва только дверь успела раскрыться, как она уже заключила его в объятия. Ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы иметь возможность обнять его за шею. Она приложилась тёплыми губами к его щекам.
– Питти! Как здорово, что ты пришёл! Давай быстрее снимай куртку. У нас всё стоит на плите! Всё уже готово! Мой руки, и сразу сядем ужинать! – Он увидел робкую слезу, скользнувшую в уголке её глаза, но мать быстро смахнула её и попыталась улыбнуться ещё шире. – Весь худой стал, вообще не питаешься! Ну это ничего… это мы сейчас в один миг поправим.
«Питти» – только ей он и позволял себя так называть, только она одна хранила в сердце это ласковое имя, на которое он откликался в детстве. Коллеги по работе и оставшиеся друзья называли его кратко – Пит; директор фирмы обращался к нему «Питер», и это было правильно. Это было солидно. Именно так было принято во взрослых кругах.
За спиной возбуждённой и очень словоохотливой матери стоял отец, он просто пожал сыну руку и молча наблюдал за тем, как тот снимает обувь и вешает куртку в шкаф. Питеру подумалось, что отец сейчас испытывает тоже самое, что и он сам, – неловкость. Все их последние встречи носили ощущение неловкости, словно с переездом Питера что-то нарушилось в механизме их маленькой семьи. Между ними разрасталась прозрачная звуконепроницаемая стена, за столом они чувствовали себя чужими, и словно не было тех двадцати двух лет, когда они представляли единое целое.
Скорее всего, Питер начинал догадываться о корнях этой неловкости, она заключалась в том, что с течением времени Питер постепенно начинал осмысливать поступки и слова обоих родителей и уже с высоты собственного опыта понимал, что не все их решения были верными и что не все действия были правильными. Дети всегда считают родителей чем-то непогрешимым. И только с возрастом эта наивность начинает рассеиваться. Вполне вероятно, что и отец приходил к точно таким же выводам, этим и объяснялась молчаливая атмосфера, царившая в коридоре.
На кухне весело звенели тарелки, мать напевала себе под нос, жужжала вытяжка, и на всю квартиру начинали распространяться запахи прожаренного мяса.
– Остаёшься сегодня у нас? – Отец первым решил нарушить затягивающееся молчание. Он рассматривал собственные пальцы.
Прозвучавшее «у нас» ещё больше усилило ощущение чужеродности и обособленности. Постепенно нужно было свыкаться с мыслью о том, что отныне они живут в двух разных мирах.
– Да. Две ночи проведу здесь. – Питер намеренно долго поправлял форменную рубашку перед зеркалом, у него не хватало сил смотреть в глаза отцу.
– Мы застелили постель в твоей комнате. – Констатировал отец и резко двинулся в направлении кухни, посмотреть, не нужна там его помощь. Отношения у них всегда складывались с натяжкой.
Питер до сих пор не мог понять, рад он предстоящей ночевке в доме родителей или нет. На все выходные его квартира находилась в распоряжении строителей, предстояло провести ряд ремонтных работ, и в ней невозможно было оставаться, первым его порывом было позвонить матери (он всегда звонил ей) и попроситься к ним. Естественно, она эту идею восприняла с большим энтузиазмом. Конечно, приходи! Оставайся! Мы будем только рады! И только после звонка его посетили сомнения… Как будто он никак не мог оторваться от этого места, Питер слишком глубоко пустил свои корни.
Он подхватил рюкзак с кучей нормативных документов и ноутбуком и собирался двинуться в направлении манящих ароматов, доносящихся с кухни, но не удержался и двинулся в другом направлении.
Его комната (старая) находилась в конце коридора, дверь была чуть приоткрыта, приглашая его зайти. Он остановился на пороге. Не было нужды зажигать свет, он прекрасно помнил её внутренние очертания, но рука сама нашла расположенный слева рубильник и щёлкнула им. Абсолютно всё осталось, как и прежде. Левую стену занимало окно, перед ним был установлен стол, когда-то на нём располагался компьютер, но тот перекочевал вслед за Питером в новую жизнь, оставив после себя лишь несколько позабытых кабелей да глухие колонки.
В школьные годы Питер считал себя страстным фанатом, и одна из стен целиком была заполнена футбольные героями. Десятки мужчин в разноцветных майках и коротких шортах бегали по его стене, поднимали кубки, целовали медали… Потом эта страсть прошла, и все чемпионы, защитники, бомбардиры стыдливо направились в мусорную корзину, оставив после себя лишь крохотные дырки в обоях, куда втыкались иголки.
Возле раскладного дивана стоял книжный шкаф – опять же гордость Питера, которой сейчас он не придавал большого значения. Он читал взахлёб, читал много и с упоением. Для него не существовало досуга более интересного, чем чтение. Куда бы он не направлялся всегда имел при себе увесистый томик или небольшой сборник рассказов. В трамваях, в метро, в парках, на переменах он отгораживался от мира книжкой и находил блаженство между напечатанных строк.
Конец ознакомительного фрагмента.