Игуана
Шрифт:
– Никто… Грешен, – никто… Не могу душу свою перебороть и напраслину на невинного человека возвести. Вы уж, любезнейший Иван Дмитриевич, мне наводящие вопросы…
– Так уж я и так… Наводящие… Да все не наведу Вас на нужную мысль.
– Да все потому, что ума не приложу, кто из людей истинно верующих мог пойти на такое страшное злодеяние корысти ради…
– А из неверующих?
– Так что неверующим в православном монастыре делать?
– И то ваша правда.
Делать нечего, стал Иван Дмитриевич искать другие подступы.
Вызвал монастырского служителя Якова.
Прокурор и следователь с, интересом прислушивались к первому допросу, свои вопросы не задавали. То ли не знали, что спросить, то ли им хотелось увидеть в деле, как ведет дознание сыщик Путилин. А может, и то, и другое. И третье – вчера оба были в гостях у помещик Славгородского Ивана Тимофеевича, общего старинного знакомца, – Иван Тимофеевич вместе служил в одном полку с судебным следователем и был свояком прокурора, так что засиделись, заигрались в вист, а это хорошее мужское занятие не обходится без доброй вишневой наливки, да и курили много всю ночь, курили, теперь голова-как чугунная, во рту, словно все лошади полка постояли, до вопросов ли…
Но когда Яков вошел в келью настоятеля, оба, и прокурор, и следователь, слегка оживились.
– А ну-тес, братец, покажи – ка нам свои руки! – бросился к нему следователь.
И прокурор встал с кресла, подошел поближе, уставился сквозь пенсне на вытянутые и слегка дрожащие руки Якова.
– А чего дрожит так? – внес свою лепту в дорос прокурор.
Я, конечно, извинясь, ваше-ство, но перебрал вчерась… Мы в трактире на Хомутовской, у Пал Палыча, с кумом четверть хлебного вина выкушали… – Так грех ведь.
– Как не грех? Грех… Вот я в монахи-то все и не решаюсь, который год. Грешен. А они – люди святые. А я все при них – в услужителях. Мое дело какое – печки растопить, дровишек заготовить, и все такое.
К ним подошел вплотную и доктор.
Все трое впились глазами в руки Якова.
Только Иван Путилин, как сидел, так и сидел.
– А что у тебя с руками? – спросил доктор.
– А что с руками? – удивился Яков.
Руки его были абсолютно чистые. В том смысле, что не было на них никаких порезов.
– А то, что мыть надо руки, ишь, под ногтями какой чернозем развел. Так неровен час и бактериями разживешься.
– Э, ваш-бродь, нас никакая бактерия не берет. Намедни в погреб за солониной ходил, так одна бактерия высунула рожу свою усатую, ошерилась, глаза красные в темноте горят, чуть за руку не цапнула.
– И что же? – смеясь спросил доктор.
– Увернулся, – признался Яков. – А то вот ещё был случай…
– Хватит, хватит, любезнейший, ты на вопросы отвечай – прервал его воспоминаний Иван Дмитриевич.
– А какие вопросы? Нет никаких вопросов.
– Вот тебе мой вопрос, – не знаешь ли, кто до тебя служил в прислужниках при монахах?
– Никак нет, не могу знать, потому, – как я могу про то знать, ежели это было до меня? – резонно возразил Яков.
– Убедил, – усмехнулся Путилин.
Пригласили в келью казначея монастыря.
– Скажите, отец казначей, Вы – старожил монастыря. Кто у вас до Якова служил в прислужниках при монахах.
– Помню всех, Иван Дмитриевич, как не помнить, – всех на работу брал, всем жалованье определял, всех увольнял и денежку в дорогу давал.
– Назовете ли имена, фамилии?
– Назову, почему не назвать Аккурат перед Яковом был Иван Михайлов – в сентябре уволился.
– А не скажете ли, когда сей Иван Михайлов был последний раз в монастыре? Давно ль?
Тут от двери кельи раздался голос – низкий густой, – одного из молодых монахов, из тех, что стояли там, прислушиваясь к разговору, их Путилин намеревался чуть позднее вызвать:
– Ежели Вы по Ваньку Михайлова, так он третьего дни был тут.
– То есть накануне убийства, – подытожил Иван Дмитриевич. – А чего заходил?
– Да вроде как бы и без надобности. Целый день проваландался по монастырю без дела, ночь переночевал, и наутро уехал к себе в село.
– А я его видел и в день убийства. В утро того дня, – добавил второй монах, с тонким бледным лицом.
– У кого ночевал Иван Михайлов? – спросил Путилин. – Никто не знает?
Позвали всех сторожей. Один и признался:
– У меня и ночевал Ваньша. Собирался в 9 вечера уехать к себе на станцию Окуловка.
– Ну, теперь, господа, – обратился Путилин к прокурору и следователю, – будьте покойны. Я скоро найду вам убийцу иеромонаха… И – панагию…
Счастье и горе реставратора Веры Ивановой. Ограбление в «Пушкинском»
Полковник Патрикеев посмотрел на часы.
Со времени начала операции «Перехват-Отслеживание» прошло всего минута-две.
С машины слежения шла «картинка» на дисплей в комнату спецтехники ОСО Генпрокуратуры.
Комнатенка была небольшая. С помещением у прокуратуры все ещё было неважно. Юрий Матвеевич Симакин, питавший особое уважение к Отделу особых операций, не раз заходил к Патрикееву, обещал: – Как только здание на углу Глинишевского и Большой Дмитровки закончим, так сразу.
Как только, так сразу, – отшучивался Патрикеев; да к тому «времени у нас ещё десяток генералов прибавится, им надо будет отдельные кабинеты давать. А наш отдел как ютился в разных комнатенках на разных этажах по пять человек в четырех стенах со старой мебелью, так и останется.
– Никогда! – клятвенно заверял начальник Управления эксплуатации зданий и сооружений Генпрокуратуры. – Вы слышите, – никогда!
И на его честном лице светилась уверенность в том, что как он сказал, так и будет. Хотя, скорее всего, и он в глубине души не очень верил в то, что ОСО получит новые помещения. – А что касается старой мебели, – тут Юрий Матвеевич хитро улыбнулся, а улыбка у него была открытая, всегда вызывала доверие, – то должен заметить как профессионал: старая мебель лучше.