Чтение онлайн

Он важно кивнул. Совершенно не представляя, а что если с ней что-то, и вдруг и не дай Бог… Но она лежит и ждет ответа, как девочка, как совсем маленькая.

— Поможет. Обязательно. Ты спи, я тут буду. С тобой. Только купаться не смей больше одна, ясно?

Она уже спала, и он, утыкаясь в шею, поцеловал, там, где привык уже, под ухом. Заснул тоже, смутно слыша за окном еще ночных, уже утренних ленивых птиц.

Когда Инга и Сережа вышли на полосу песка, оставив позади выгоревшую августовскую степь, туча распухла уже в полнеба, скруглилась свинцовыми шарами и глыбами, а на самом ее краю сидело солнце, и никак не уходило, не позволяло себя спрятать, упираясь в темную с кругло-узорчатым краем пелену крепкими золотыми пальцами. И от его света все вокруг становилось тяжелым и очень значительным. Тяжко брошена длинная полоса песка, лениво накатывают на нее темно-зеленые волны, ярко желтеет сухая трава, по которой местами — почти черные в свинцовом свете упрямые степные деревья — кривая яблонька с шапкой жестяных листьев, однобокая алыча, ссутуленная над овражком. И внезапная, как старое серебро, рощица лоха.

— Устала? — Сережа кинул на песок свернутую палатку, подергал плечами, оттянутыми рюкзаком.

— Нет. Боюсь немножко.

— Я тоже. Пойдем? Или хочешь, посидим тут?

В туче сверкнула ломаная нитка молнии. Инга подождала дальнего рокота, что закончился треском, удивляясь — огромная какая туча. Молнии в ней как елочная канитель.

— Пойдем лучше. А то прихватит дождь, тут и спрятаться негде.

Сережа стряхнул с ног легкие кроссовки, привязал их к палатке, туда же, внутрь рулона запихал парусиновые тапки Инги. И снова навьючил скатку на плечо, зашел по щиколотку в тяжелую зеленую воду.

— Пойдем. А намокнем, чай не зима, высохнем на ходу.

Инга шлепала следом, белые гребешки волн шли и шли наискось, свертывая себя и вынося на песок, — если смотреть не отрываясь, — голова кружится. И оторвавшись, она стала смотреть на серегину фигуру. Спина, закрытая рюкзаком и палаткой, светлая голова — волосы шевелит внезапный ветерок, и, стихая, бросает выгоревшие пряди. Подкатанные легкие джинсы. Пятки, мелькающие из воды.

Он оглянулся на взгляд. Она улыбнулась в ответ на улыбку:

— Совсем не так, да?

— Погода другая, — отвернулся, снова мерно шагая и разбрызгивая капли.

— Это хорошо, — сказала она в спину.

И он кивнул.

Это, правда, было хорошо. В том июне, что ушел в прошлое, заслоняясь двумя десятками лет, они были совсем дети, и у них не было собственного, огромного прошлого. Им — детям был тот июнь, с чистейшим небом, с искрящейся гладкой водой, с белым от солнца песком. А нынешним — могучий август, с тяжелыми сочными тучами и порывами ветра от них.

Она шла следом за своим мужчиной, и один шаг делала прежняя Инга, смеющаяся над тем, как он крутит бедрами, нахально спуская пониже мокрые трусы. А другой — Инга теперешняя, одетая, с рюкзаком за плечами. Это наполняло ее счастьем и тут же — печалью. Но светлой. Потому что да, так правильно. Прекрасно, что та девочка Инга никуда не ушла, и осталась в ней. И не нужно для этого носить девчачьих вещичек, прикидываться ровесницей школьников. Она знает, что Инга девочка тут, и этого вполне достаточно. А еще об этом знает Сережа.

Россыпь огромных камней приближалась. И Инга начала волноваться, ничего не могла с собой поделать. Ускоряла шаги, чтоб за Сережиной фигурой внимательнее вглядеться. Спотыкалась. Наконец, он остановился и, выйдя на сухое, кинул палатку, стащил с плеч рюкзак. Уселся на песок, хлопая рядом ладонью.

— Давай посидим, ляля моя.

Она села, обхватывая колени и стараясь не смотреть в сторону далеких камней. Сережа толкнул ее плечом.

— Хватит бояться. Инга! Ну, даже если порушилось, и что? Я сделаю еще.

— А ты почему ни разу не вернулся, Сережа?

— Ну… Я тоже боялся. Вдруг туристы или камень подмыло, и он упал. А мне нужно было, чтоб это наше место, в нем ты и я, и ничего не меняется, целую вечность. Ты-то не приезжала?

— Нет. Боялась, буду реветь, тут прям. Ну и да, как ты. Чтоб оно было таким, сверкающим. А то вдруг — бутылки какие. Мусор.

Серега потер колени — всегда так делал, когда думал о чем-то. И брови слегка сошлись на тонкой переносице, усыпанной конопушками.

— Ты не бойся, теперь, — сказал мягко, — пусть там что угодно, мы же — вместе. Нам теперь дальше жить. И если что… я сделаю, да и все.

— Да, — ответила она, поднимаясь, — пойдем.

И они снова зашагали, отворачиваясь от резких порывов ветра, который туча вдруг стала гнать через тяжелую гладь воды, увитую белыми свертками пены.

После ветра хлынет дождь, думала Инга, вон и солнце спряталось, устав упираться. А древнее русло уже маячит совсем близко. Хорошо бы успеть.

— Я сейчас, — окликнула Сережу, — иди, я догоню.

Он кивнул. А она прошла полосу песка поперек и ступила на сухие короткие травы, которые гнулись и трепыхались под ветреной рукой. Ступала бережно, выбирая места без колючек. Нагибалась, срывая изящные ветки пустынного кермека. Сламывала подсохшие стебли тысячелистника, увенчанные тугими плоскими корзинками цвета сливочного мороженого. Добавила в рассыпающийся букет несколько веточек пижмы, яркой, как яичный желток. И еще — легчайшие метелки вейника. Мягкие игольчатые ветки сизой полыни.

Серега ждал, стоя спиной к россыпи камней. Когда подошла, взял ее руку. И последние несколько шагов сделали уже вместе.

— Как тут, — ошеломленно сказала Инга, с жадностью разглядывая изменившуюся береговую линию, — а помнишь, стела прям в воду уходила?

— Море меняет берег. Наверное, не раз уже меняло тут.

Там, где когда-то Инга, смеясь, валилась с края камня в воду, теперь лежал плоский песок, просторный, и на нем — впадина, полная воды, наверное, дождевой, потому что по краям она заросла тростником и черным, уже пушащимся ожерельем рогоза. А стела, на которой (Инга прерывисто выдохнула, сильнее держась на сережину руку) по-прежнему стоял Иван, высокий, широкоплечий, с опущенным круглым щитом, а перед ним, чуть обернувшись — Лика, — стела отступила от моря и стала прямее, почти вертикально.