Чтение онлайн

Глория осушила бокал до дна, посмотрела неожиданно прояснившимся взором:

– Непременно передам Джеймсу все до словечка. Спасибо, Сэм. Убедили. Спасибо за все.

– De nada. Будьте счастливы, Глория-Джин. Я следил, как она удаляется: храбрая, очень умная, очень любящая и самоотверженная женщина. И подумал: повезло Джеймсу Патнэму! По-настоящему повезло.

Комната моя была угловой, окна выдавались на две оживленные столичные улицы; непрерывный рокот моторов, завывание клаксонов, скрип тормозов и густой гомон свели бы с ума кого угодно.

Прямо внизу, на перекрестке, мигал светофор. Машины останавливались, урчали, потом скрежетали переключаемыми передачами, ревели, укатывали дальше.

Промучившись примерно полчаса, я не выдержал, наглухо закрыл оконные створки.

Задернул тяжелые шторы.

Кондиционера в номере не было. Но уж лучше вспотеть, чем истязать барабанные перепонки без малейшей надежды на грядущее затишье.

Пронзительно зазвонил телефон.

Я ругнулся, приблизился к ночному столику, поднял трубку.

– Алло, Фельтон слушает.

– Алло, Бультман держит слово... Через три дня, ровно в три часа пополудни, президент Раэль назначил аудиенцию нам обоим. Четверг, раньше никак не получилось. Я заеду за тобою на такси. Между прочим, познакомишься также с Эчеверриа. Бультман платит по счету, nicht war? [20]

Мы выбрались из таксомотора на просторной, окаймленной тенистыми деревьями площади, перед массивными железными воротами. Не зная, какими языками владеет шофер и на кого может работать, ни я, ни Бультман разговаривать о делах не решились. Обменялись учтивым приветствием - и только.

Немец одернул и расправил белый полотняный костюм, подтянул галстук. Он казался безукоризненным джентльменом - равно как и там, посреди джунглей, когда предстал мне грязным, потным, облаченным в пятнистый комбинезон. Это врожденное свойство, аристократизм: его не купишь и самыми усердными упражнениями не приобретешь.

Ваш я исхитрился раздобыть синюю пару, сидевшую более-менее по фигуре, приличные ботинки, носки, рубашку и галстук; но все равно рядом с Бультманом, вероятно, казался коровой, на которую нацепили седло. Оставалось только надеяться, что я не позорю ни свое отечество, ни свое ремесло безнадежно и бесповоротно.

У ворот караулили солдаты, вооруженные вездесущими штурмовыми винтовками.

Нас пропустили беспрепятственно, ибо одно крыло президентского обиталища, музейное, было открыто для посетителей. Шагая по тщательно подметенным и даже, казалось, вымытым плитам, выстилавшим двор, я приметил: Бультман передвигается на искусственной ноге очень уверенно и легко.

– Скажи, как положено обращаться к Раэлю?
– осведомился я.

– Excelentisimo Senor Presidente, - ответил Бультман.
– Или Глубокочтимый Президент. Или Su Excelencia.
– Или по-английски: ваше высокопревосходительство.

– А к Эчеверриа?

– В качестве директора SSN Эчеверриа пользуется титулом глубокочтимого. Или сеньора директора. Или, еще лучше, глубокочтимого сеньора директора. Выбирай по вкусу. А, кстати, известно ли тебе, что Эчеверриа - военный, и в довольно высоком чине? По сути, он и заправлял переворотом, приведшим Раэля к государственной власти.

– Слыхивал.

– Нынче между ним и генеральской верхушкой возникли немалые трения. Служаки не любят подчиняться офицерам, уступающим в количестве звездочек на погонах. Конечно, Эчеверриа ничего не стоило бы выпросить у Раэля производства в фельдмаршалы, - Бультман ухмыльнулся, - но парень предпочел нацепить партикулярное платье и всячески подчеркивать, что главенствует штатской организацией, никоим образом не подотчетной военным... А, вот и он! Высокой чести удостаиваемся, герр Хелм. Лично встречает.

Безукоризненно изящный, глубоко чтимый и высоко вознесшийся господин директор Эчеверриа стоял у ступеней парадного входа во дворец. Костюм на обер-палаче был темный, накрахмаленная рубаха, полагающаяся любому дорожащему своей репутацией латиноамериканскому чиновнику, благоухала свежестью; коричневый галстук ни на волос не отклонялся от вертикали. Надраенные туфли блистали, словно зеркальное стекло; мне почудилось, будто от них разлетаются вокруг солнечные зайчики.

Подстриженная рыжая борода казалась мефистофельской; но не в залихватски-задорном, в поистине бесовском смысле этого слова. Холодные карие глаза быстро оглядели Бультмана, которого Эчеверриа знал, и неторопливо исследовали меня, полнейшего незнакомца.

Воспоследовали пространные, церемонные приветствия. Бультман ухитрялся говорить с подлинно германской вежливостью, однако речь отнюдь не звучала заискивающе. Равный здоровался с равным. Да так оно, в общем-то, и было: по части профессиональной Бультман безусловно дал бы Эчеверриа сто очков вперед. Коставердианец превосходил немца лишь положением в местной иерархии.

– Познакомьтесь, герр директор, - широким жестом указал на меня Бультман: - Это Сэмюэль Фельтон, о коем я имел честь сообщать ранее, он же Мэттью Хелм, правительственный агент Соединенных Штатов.

Эчеверриа сдержанно поклонился.

– Сеньор Хелм? Должен уведомить, мы не слишком любим, когда иностранцы прибывают в Коста-Верде с подложными документами и неизвестной целью.

– Сеньор директор, - поклонился я в ответ, - неужели паспорт, выданный американской государственной службой, можно считать поддельным? А цель моего приезда, скорее всего, будет вам по душе.

– Чрезвычайно любопытно, сеньор Хелм, и в должный час вы любезно сообщите о ней, - сказал Эчеверриа.
– Но сперва следует представиться господину президенту, их высокопревосходительству Армандо Раэлю. Прошу, господа.

Мы поднялись по ступеням, очутились в просторном, прохладном вестибюле. Эчеверриа указал дверь направо, снабженную внушительной табличкой "NO ENTRADA" [21] . Левое крыло предназначалось туристам, почти исключительно зарубежным.

Вышколенный часовой щелкнул каблуками, быстро и предупредительно распахнул перед нами резные створки. Эчеверриа пропустил меня и Бультмана. В полумраке маленького прохладного зала обосновалась непонятная личность. Перед личностью обреталось непонятное, однако внушительное устройство. Детектор металла, догадался я. Не приведи Господи, к Армандо Раэлю зайдут, неся в кармане английскую булавку! Еще уколют, чего доброго...