Чтение онлайн

Делаю неимоверное усилие над собой, собирая остатки воли в кулак, ополаскиваю лицо холодной водой таким образом, чтобы не потекла тушь. Даю себе еще пару минут, чтобы восстановить дыхание, натягиваю на лицо улыбку и выхожу к гостям.

— Все в порядке? Где ты была? — взгляд Нейтона подозрительно скользит по мне. Я ослепительно и невозмутимо улыбаюсь, и беру его под руку.

— Я немного подправила макияж. Кстати, мне показалась или я видела тут твоего младшего брата?

— Да, Эрик тоже среди гостей, — не отрывая от моего лица пристального взгляда кивает Нейтон.

— Отлично. Пойду поздороваюсь, — еще одна фальшивая улыбка, и я, подхватив бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта, иду через весь зал... почти вслепую, с бешено колотящимся сердцем, куда глаза глядят, пока не натыкаюсь на Эрика Бэлла, который подхватывает меня под локоть и мягко улыбается.

— Привет, красавица, — серые глаза парня тепло смотрят на меня. — Уже убегаешь?

— Не поверишь, но именно тебя я и искала, — выдыхаю я с облегчением. — Рада тебя видеть.

— Достали тебя все, я погляжу. Пошли выпьем?

— А тебе уже можно? — смеюсь я.

***

На следующий день мы с дочерью, согласно записи, едем в частную клинику на очередную консультацию с детским психологом. Нас, как обычно, доставляет до места немногословный водитель. Эсми безустанно болтает и смотрит по сторонам, задавая мне по десять вопросов в минуту.

Когда я с ней, когда обнимаю ее, даже самые тяжелые страхи уходят на второй план. Остается только безграничная любовь и нежность. Я прижимаюсь поцелуем к ее затылку и отвечаю на все-все ее вопросы. Мы смеемся, разговариваем, обнимаемся. Эсми на удивление ласковый ребенок. Но только со мной. С остальными родственниками и сверстниками девочка по-прежнему держит дистанцию. И даже с Нейтоном немного скована и сдержанна в проявлении эмоций, хотя он любит ее самозабвенно.

— Мне зайти с вами, миссис Бэл? — спрашивает водитель, паркуя автомобиль на стоянке для клиентов перед клиникой. Я отрицательно качаю головой.

— Нет, не нужно. — Я выхожу из машины и подхватываю Эсми на руки.

— Вам помочь?

— Нет. Спасибо. Она легкая, — благодарно улыбаюсь я. Эсми обнимает мою шею ручками и звонко целует в щеку. Мы заходим внутрь через стеклянные двери, и направляемся к стойке регистрации. Окинув взглядом фойе клиники, я с удовлетворением замечаю, что сегодня немноголюдно. В последнее время я избегаю мест с большим скоплением людей. Но даже здесь я ловлю себя на том, что с маниакальной подозрительностью вглядываюсь в лица посетителей, и пока направляюсь к кабинету врача, постоянно опасливо оборачиваюсь. Даже Эсми замечает. Она берет в ладошки мое лицо и разворачивает к себе, глядя на меня большими и иногда совсем не детскими глазами.

— Тебе не нужно бояться, мама, — говорит она, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности и остановиться на месте. Как раз возле нужного нам кабинета.

— Откуда ты знаешь, что я боюсь? — спрашиваю я, поставив ее на ноги и приседая рядом. Эсми снова обнимает меня на плечи и шепчет прямо в ухо.

— Я вижу цвета. У страха он фиолетовый.

Внутренности сжимаются в клубок, когда я слышу ответ дочери, даже волоски на затылке становятся дыбом.

— Пожалуйста, не рассказывай об этом доктору Томпсону. Хорошо, милая? — спрашиваю я, крепко обнимая в ответ. Я чувствую, как меня душат слезы, но мне неимоверных усилий стоит удержать их. — Мы договорились?

Она смотрит на меня серьезным взглядом, но на лице играет беспечная непосредственная улыбка.

— Я знаю, что нужно говорить доктору Томпсону, чтобы он не написал в своем блокноте ничего, что заставило бы тебя огорчиться, — сообщает Эсми с заговорческим видом.

Я собираюсь задать следующий вопрос, но как раз в этот момент открывается дверь кабинета, и на пороге появляется доктор Дэрек Томпсон.

— Добрый день, миссис Бэлл и мисс Эсми, — вежливо улыбается мне и более лукаво моей дочери. — А я вас уже заждался. Прошу. — Он приглашает нас жестом войти. Я выпрямляюсь в полный рост, беру дочку за руку, и мы проходим в просторный, оформленный в нейтральной светло-бежевой гамме кабинет. Эсми сразу бежит в детский уголок и садится на мягкий яркий диванчик, перед которым располагается стол с множеством игрушек, детских книжек, раскрасок и прочих развлекательных элементов. Доктор Томпсон не раз говорил, что делать выводы о психическом здоровье ребенка можно даже не задавая ему вопросов, а просто наблюдая за тем, как он играет.

— Мама, смотри сколько новых карандашей! И флагматсеры! — восторженно сообщает Эсми.

— Фломастеры, милая. Фло-ма-сте-ры, — мягко улыбаясь, произношу я по слогам, направляюсь к небольшой тахте, которая установлена в кабинете для родителей маленьких пациентов.

— Мисси Бэлл, — останавливает меня острожный голос доктора Томпсона, — я бросаю на него вопросительный взгляд, останавливаясь в шаге от тахты. — Я могу вас попросить пройти в соседний кабинет?

— Зачем? — настороженно спрашиваю, испуганно глядя на дочь. После того, что она мне только что выдала, я меньше всего хочу оставлять ее одну.

— Вы звонили вчера и спрашивали, могу ли я выписать вам более действенные препараты. И жаловались на тревожные состояния и бессоницу…

— Да.

— Я попросил Глейдис выписать вам необходимое лекарство. Можете забрать рецепт прямо сейчас. Она сегодня ассистирует другому доктору. Как видите, я сегодня совсем один, — вздохнув, улыбается Томпсон.

— Мам, иди. Не волнуйся. Все будет хорошо. Мы с доктором Дэреком скучать не будем! — не поднимая голову от листка бумаги, на котором уже начала что-то усердно рисовать, звонким голосом говорит мне Эсми.

— Это точно, — добродушно ухмыляется «доктор Дэрек».

Я киваю, благодарно улыбаюсь и выхожу в коридор, прикрывая за собой дверь. Меня не покидает беспокойство, вызванное немного странноватыми словами дочери. Не хочу, чтобы Томпсон тоже что-то заметил. Мы здесь только по причине отсутствия контакта Эсми со сверстниками, точнее, отсутствием желания контактировать. Нейтон считает, что это я избегаю общения с женами его родственников и семьями коллег, но дело не в каких-то моих комплексах. В самом начале я была очень общительной, и мы часто ходили по вечеринкам и публичным развлекательным местам, будь то театр, или опера или просто кино. У меня никогда не было проблем с общением, но когда родилась Эсми, когда она начала ходить и взрослеть, все изменилось. Я сталкивалась в парке, в гостях, или на семейных праздниках у Бэллов с другими мамочками и их детьми, и замечала, насколько моя Эсми отличается. Нет, она не убегала от других детей с истерическим плачем, не жалась ко мне, вздрагивая и умоляя отвезти ее домой. Напротив, она с каким-то несвойственным ребенку высокомерием наблюдала за играющими детьми и игнорировала любые мои попытки убедить ее присоединиться к ним. И, наверное, это было к лучшему. Потому что любой ребенок, который приближался к Эсми с целью познакомиться, через считанные секунды убегал с воем. Я боялась даже спрашивать у Эсми, что она такого им говорила, и сама никогда не слышала, потому что если я находилась рядом, Эсми упорно молчала. После консультаций с Томпсоном ситуация начала медленно меняться к лучшему. Эсми потихоньку начала контактировать с детьми на прогулке, но теперь мне казалось, что делала она это исключительно для меня, а вовсе не потому что нуждается в общении.

И я понятия не имею, как к этому относится. Возможно, у Эсми очень богатый внутренний мир и развитая фантазия, и ей вполне комфортно находиться в обществе самой себя и меня. Я знаю, что такие люди существуют, но я не понимаю, почему именно моя дочь... Ее отец публичный человек, и ей придется больше, чем другим людям, находиться в обществе под прицелом многочисленных любопытных глаз. Одиночество для дочери будущего мэра — непозволительная роскошь, как и для его жены. А сейчас, когда наши с Эсми желания не покидать пределы дома и все время находиться рядом, играть, читать, рисовать, смотреть мультфильмы и сказки, совпали, мы стали особенно близки. И мысль о том, что у меня могут ее отобрать, что я в любой момент могу потерять все, чем жила последние годы не позволяет мне в полной мере ощутить свое материнское счастье. Я хочу, чтобы оно было безоблачным, безусловным. Наверное, этого хотят все, что совершенно невозможно.