Чтение онлайн

Он был уверен, что рецензенты из этих подозрительных журнальчиков, типа «One», тоже сочтут Вилли Ли душевным, если только он — гримаса дискомфорта — ну, знаете, если он, так сказать, не переборщит.

«О, это же просто мальчишество… в конце концов, Вам же понятно, что воля мальчика — это воля ветра, а размышления юности — это долгие, долгие размышления.»

«Да, я знаю, но… пурпурножопые бабуины…»

«Это гангренозная девственность.»

«Как же мне это самому не приходило в голову. Ну, а геморрой?»

«Да как будто все дети на что-то подсели.»

«Вот именно… а выпавшие из задницы кишки, ищущие, где бы отлить, как слепые черви?»

«Порнуха для школьников.»

«Поймите, я вовсе не пытаюсь казаться милым крошкой Ли…»

«Лучше и не стоит. Он на все сто процентов тоскливый мальчик, он тащится от свистков паровозов, которые слышит через покрытое снегом жнивье и замерзшую красную пыль Джорджии.»

…да, что-то слегка беспокоило в том, что портрет душевного Вильяма Ли должен обрисовывать сам Вильям Ли. Он подумал о развитии мозговых марионеток, телепатической марионетки, которая настраивает вашу психику и говорит именно то, что вы хотите услышать: «Босс, Вы душевны. Вы самый что ни на есть новожопый пурпурномодный святой.»

Ли отложил карандаш и зевнул. Он поглядел на кровать.

«Я сонный,» решил он. Он снял брюки, ботинки и лег на кровать, укрывшись байковым одеялом. Они не чешутся. Он закрыл глаза. Картины неслись мимо, волшебный фонарь джанка.

Когда, бывает, переберешь, такое ощущение, будто избыток дурмана кружится вокруг да около, приковывает к постели, ощущение пасмурного, мертвого ужаса. Картины в мозгу неуправляемые, черно-белые, без всяких эмоций, а неживая тяжесть наркотика лежит в теле подобно вязкому, густому веществу.

Ребенок подошел к Ли и протянул к нему кровоточащую руку.

«Кто это сделал?» спрашивал Ли. «Я убью его. Кто это?»

Ребенок поманил его в темную комнату. Окровавленным обрубком пальца он указал на Ли.

«Нет! Нет!» завопил Ли и проснулся.

Он посмотрел на часы. Было почти восемь. Его мальчик мог прийти в любую минуту.

Ли порылся в комоде у кровати и нашел косяк. Он закурил его и откинулся на кровать, ожидая Кики. От ганджи во рту был горький зеленый вкус. По всему телу разлилось теплое покалывание. Ли заложил руки за голову, выпятив ребра и втянув живот.

Ли было сорок лет, но тело его было сухощавым, как у подростка. Он опустил глаза на свой живот, принявший форму дуги, начинающейся от грудной клетки. Джанк довел его тело до состояния «кожа да кости». Ли чувствовал стенку своего желудка прямо под кожей. Кожа белая и гладкая, он был почти прозрачный, как тропическая рыба, с голубыми жилками в том месте, где выдавалась подвздошная кость.

Кики вошел и включил свет.

«Спите?» спросил он.

«Нет, просто отдыхаем.» Ли встал и обвил Кики руками, заключив его в долгое, крепкое объятие.

«В чем дело, мистер Вильям?» сказал Кики, смеясь.

«Ни в чем.»

Они присели на край кровати. Кики рассеянно гладил Ли по спине. Потом обернулся и посмотрел на Ли.

«Очень худой,» сказал он. «Вам надо есть больше.»

Ли втянул живот так, что почти дотронулся им до хребта. Кики засмеялся и провел руками по ребрам Ли вниз к животу. Он положил большие пальцы на его хребет и попытался заключить его живот в ладони. Он встал, снял с себя одежду и сел рядом с Ли, лаская его с беспорядочной страстью.

Как и многие испанские мальчики, Кики не испытывал любви к женщинам. Для него женщины существовали только ради секса. Он знал Ли уже несколько месяцев и по-настоящему любил его, любил платонически. Ли был тактичен и великодушен, он не просил Кики делать того, чего тот не хотел, оставляя занятия любовью на подростковом уровне. Кики был вполне доволен таким положением вещей.

А Ли был вполне доволен Кики. Ему не нравилось заниматься поисками мальчиков.

Интерес к одному и тому же мальчику после нескольких встреч он не терял, не будучи любителем беспорядочных связей. В Мексике он дважды в неделю спал с одним и тем же в течение года. Тот мальчик был так похож на Кики, что мог бы сойти за его брата. У обоих были прямые черные волосы, восточный облик и худощавое гладкое тело. От обоих исходил дух приторной мужской девственности. Ли везде встречал одинаковых людей, куда бы он ни попал.

Джонни-экскурсовод сидел перед «Кафе Сентраль» с миссис Мерримс и ее шестнадцатилетним сыном. Миссис Мерримс путешествовала на страховую премию своего мужа. Она была холеная и полноправная. Она составляла список того, что надо купить и куда надо сходить. Джонни наклонился чуть вперед, обходительный и изнывающий от услужливости.

Другие экскурсоводы курсировали мимо, как расстроенные акулы. Джонни по праву заслужил их зависть. Его взгляд скользил вбок по худощавому телу мальчика, которому так шли серые фланельки и спортивная рубашечка с открытым воротом.

Джонни облизал губы.

Ханс сидел за несколько столиков от него. Это был немец, поставлявший мальчиков английским и американским гостям. У него был дом в туземном квартале — кровать и мальчик, два доллара за ночь. Правда, большинство его клиентов предпочитали «быстрячок». У Ханса были типично нордические черты, тяжелый костяк. Было что-то черепообразное в его лице.

Мортон Кристи сидел рядом с Хансом. Мортон был патетическим имя-черкни и на-столе-прибери. Ханс был единственным человеком в Танжере, способным терпеть его дурацкую болтовню, его бесконечное нудное вранье о благосостоянии и положении в обществе. В одной из его историй говорилось о двух тетках, живущих в одном доме и не сказавших друг другу ни слова в течение двадцати лет.

«Но, понимаешь, дом такой огромный, что это было нетрудно, правда. У них у каждой свой штат прислуги и свои отдельные домохозяйки.»

Ханс просто сидел и улыбался сквозь все эти россказни. «Это же маленькая девочка,» говаривал он в оправдание Мортону. «Вы не должны на него напрягаться.»

На самом деле, Мортон выработал в себе за годы своего отщепенчества сидя то за одним, то за другим столиком, отчаянно стараясь отсрочить хоть на секунду тот момент, когда собеседник его пошлет, — острейшее чутье на слухи и скандалы. Если кого-то брали за жабры, Мортон всегда узнавал об этом первым. У него был нюх именно на то, что кто-либо старался скрыть. Самая внешне бесстрастная личина не имела никакой защиты от его телепатической проницательности.