Чтение онлайн

Наверное, Санька сломал пальцы. Или отбил их. Во всяком случае, он не ощущал, что у него есть правый кулак. Он будто бы размазал его по лицу Лося, и теперь у него остался только левый кулак и ноги.

— Ты чо, гад?! — не отпуская рук девчонки, спросил Лось.

С края губы по его подбородку потянулся кровавый ручеек. Тоненький-тоненький. Как продолжение усов. Но усов у Лося не было.

На грудь Саньки ощущением удушья вернулось воспоминание их первой встречи. Тогда от Лося спас Андрей. Сейчас его рядом не было. А удушье становилось все сильнее и сильнее. Он должен был что-нибудь сделать, чтобы от него избавиться. И Санька, отставив назад правую ногу и откинув плечо, рывком ввинтился в пыльный воздух кинозала и впечатал в ту же скулу Лося шнурки своей кроссовки.

Их иксообразный рисунок красным орнаментом пролег на щеке Лося, и телохранитель с грохотом, какой может быть только у двух врезающихся влобовую легковушек, рухнул на пол.

Отлетевшая в сторону девица сбила Роберта, который стоял с открытым ртом, уже внизу, под сценой, и они вдвоем грохнулись на стулья.

— Ре-о-обра! Ре-о-обра! — заорал Роберт. — Сучка, ты мне ребра сломала!

— У-я… у-я… — в ответ ныла девица, выкарабкиваясь из деревянных клещей подлокотников.

Сразу несколько фотовспышек по очереди облили Саньку и лежащего у его ног Лося нестерпимо ярким белым светом. Одна ударила прямо в глаза, и он, сразу ослепнув, зажмурил их и отвернулся от зала, прикрыв лицо локтем.

— Ты что — идиот? — захрипел кто-то над ухом голосом Аркадия. — Я ж сказал, понарошку… а ты…

— Урод зековский, — добавил еще кто-то.

Локоть сам освободил глаза. Слева от Саньки стоял Децибел. Ненависть из его серых зрачков, казалось, прожигала Саньку насквозь. Как пламя газорезки — тонкую фанерку. В груди стало горячо и больно. Наверное, пламя все-таки достигло сердца.

— Ты что сказал? — еле выжал Санька.

— Урод, я ска…

Правый кулак, которого все так и не было рядом с Санькой, сам ткнулся в мягкий живот Децибела. И только после этого боль пронзила костяшки пальцев. Децибел вернул ему ощущение кулака. А сам, скорчившись и застонав, заковылял на заплетающихся ногах по проходу между первым рядом и сценой.

— Я ж говорил, его нельзя было брать в группу! — закричал выбравшийся из-под девицы Роберт. — Я говорил, Аркаша?!

— Говорил, — недовольно выжевал он маленькими губками, отер густой пот с лысины платком и сразу посмотрел на этот платок.

В его складках лежали две седые волосинки. Их и без того на голове Аркадия оставалось так мало, что он и расчесывался-то не больше раза в неделю. А тут целых две волосинки.

— Пош-шел вон отсюда! — заорал он. — Завтра утром — к Золотовскому!

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА

Сны даны, чтоб лечить от боли, полученной за день. Или, наоборот, усиливать боль.

Сны — это планеты, на которых ты еще не был. Там могут дрожать дальние прозрачные горы, гореть фиолетовые закаты и висеть в воздухе треугольные дома, а сам воздух способен уплотняться и неожиданно превращаться в предметы, а предметы подплывать ближе и становиться узнаваемыми. И ты, не ощущая себя, поднимаешь невесомую руку и ощупываешь этот отвердевший, переплавившийся в твердые вещи воздух. Креветки, пропитанные джином, черный, словно оторванный кусок ночи, микрофон, отслоившиеся от кожи темно-синие буквы татуировки, женские губы, такие близкие, такие спелые губы. И вдруг удар ветра, и все это, плавающее вокруг головы, вмиг смешивается с воздухом, становится невидимым и прозрачным, но через секунду вновь сгущается, но уже в другое, в совсем другое. Вишенка на краю бокала, куртка синяя рабочая БУ, коньяк армянский «Ахтамар» крепостью 40 об. %, а % — это свернутый набок нос мужика с запрокинутой вбок головой, а сквозь дырки процента, сквозь прозрачный янтарь коньяка — улыбчивая физиономия, подпертая слева и справа погончиками, а на погончиках — по три крохотных звездочки, а над физиономией — черно-белая полоса газеты. Она опускается медленным театральным занавесом, и уже видны цифры, их десять, ровно десять, а против самой верхней — знакомое слово «Воробышек» и имя Саша, но фамилии нет, а цифра, напротив которой написан «Воробышек», вовсе не единица. Он не знает такой цифры. Чтобы разглядеть ее, нужно приподнять голову, приблизить глаза к газетным строчкам. Когда муть уходит, и цифра вроде бы обретает очертания, то сразу хочется вернуть ей эту муть, потому что перед глазами качается не цифра, а жирный коричневый таракан с красивой прической на голове. У него собраны в гармошку морщины на лбу, а из-под них насмешливым взглядом смотрит холеное лицо Золотовского.

И опять ветер, на этот раз кажущийся уже спасительным ветер размешивает все в прах и, неожиданно превратившись в чьи-то крепкие руки, начинает раскачивать его плечо.

«Проснись! Проснись!»

А разве он спал?

Глаза распахнулись сами. Им первым хотелось разбудить Саньку. В воздухе висел уже какой-то новый предмет. Он не был похож ни на креветку, ни на таракана, ни на микрофон.

Все такой же неощутимой рукой Санька ощупал его, нашел что-то мягкое и сжал его горячими пальцами.

— Но-ос… Отпусти но-ос, — гундосым голосом попросил предмет и, несильно, но властно оторвал пальцы от этого мягкого.

— Ты кто?

— Я — Андрей… Вставай, мать твою… Только тихо…

— А почему — тихо? Разве во снах нельзя шуметь?

— Мужики проснутся. Да вставай ты!

— А ты кто?

— Да Андрей я, Андрей… Барабанщик…

Санька рывком сел на мокром матрасе, всмотрелся в какого-то лысого мужика перед собой и чуть не вскрикнул.

— А это… борода?

— Я сбрил ее. Где твои шмотки?

— А грива… ну, волосищи тут? — провел он ладонью по своей взъерошенной макушке.

— Тоже сбрил. Да пошли отсюда, а то мужиков разбудим…

— Как-ких мужиков?

— Роберта, Игорька, Витальку…

Воздух комнаты, пропитанный полумраком, неожиданно вспыхнул изнутри едко-желтым светом. Испуганно блеснули

металлические стойки микрофонов, пластик соло-гитары, диск тарелки.

— А где они? — о всех названных музыкантах поинтересовался Санька.

— В соседней комнате, в маленькой…

— A-а, ну да…

Только теперь, после того, как отпечаталась в форточке полная луна и свет от нее вымыл полумрак, Санька почувствовал, что воздух, из которого вылепливались вещи, исчез. Он остался в голове, и, чтобы вернуть его, нужно было закрыть глаза. Но этого делать как раз и не хотелось. И сразу вспомнилось, как вчера вечером, а может, уже сегодня ночью — он не смотрел на часы — ансамбль вернулся на хазу в Крылатском. Барабанщик-алкаш отвалил сразу. Как только они загрузились в «рафик» после драки, выяснилось, что ветеран ударной установки за эти короткие пять — семь минут успел утолить жажду водкой и уже не мог ни держать в руках палочки, ни держать себя на ногах.

Лось и Децибел к машине не вышли. Аркадий, пугливо оглянувшись на черный зев входа в кинотеатр, захлопнул дверцу «рафика» и торопливо ушел к своей «Вольво».

На квартире парни почти без слов, как в трауре, завалились спать, а Санька, вдруг ощутив свое одиночество, ощутив, как карьера певца закончена, ушел в большую комнату, постелил тощий матрас и сразу уснул.

— Это твои шмотки? — протянул в его сторону комок Андрей.

— Да.

— Тогда пошли. Только тихо.

Дверь безмолвно выпустила их. Плавно повернулся два раза ключ. Дом молчал, пытаясь уловить хоть какие-то звуки, но Андрей, похоже, научился жить без звуков.