Чтение онлайн

— Как же так?

— В этом «Ланкоме» натуральный француз предложил ей стать фотомоделью. Контракт на два года на триста тысяч долларов. Паспорт имела при себе. Ну, и на самолет. Во, блин, а?

Художник стал бессвязно утешать в том смысле, что все творческие личности — Чайковский, братья Гонкуры, Ван Гог — жен не имели. Дельфин перебил:

— Да я женился опять: брак продлевает жизнь.

— Тоже на блондинке?

— На брюнетке.

Художник пошевелился, намекая, что ему пора. Но хозяин сидел крепко, показывая, что разговор следует продолжить. И гость вежливо продолжил:

— Новая жена… сексуальна?

— Как мышь.

— В смысле?.. — попросил уточнить художник, поскольку плохо знал жизнь мышей.

— Не туфти! Ты ведь тоже сексуален, как крыса.

— Тогда больше не пью.

— Верно, больше не пьем, потому что поговорим о деле.

Он нажал какую-то кнопку. Появившийся Бультерьер убрал закуски и бутылки. Дельфин еще раз позвонил: зеленоногая принесла кофе. Все по ажуру: мужчина подавал водку, женщина кофе.

— О каком деле? — спросил художник, оглядывая стены: не хочет ли хозяин их расписать.

— Викентий, я душевно рассказал о своей жизни. Теперь и ты поделись своей мечтой.

— Нет никакой мечты, — буркнул он: недоставало художнику делиться замыслами с сомнительным бизнесменом.

— А разве тебе не хочется иметь лимузин, длиной с трамвай? А мастерскую не в подвале, а в особняке? Клиентов из верхушки, всяких вип-персон? Доллары пачками? На выходные летать в Ниццу?..

— Я неплохо зарабатываю, — перебил художник.

— Викентий, ты должен оказать нам услугу…

— Какую?

— Какую скажем.

— Никаких услуг.

— Ну, блин, и гость. С ним, как с человеком, а он вольтами искрит. А?

Это «А?» обращалось уже не к нему, а к Бультерьеру, выросшему посреди комнаты. Его руки, длинно висевшие вдоль тела белыми сплетенными веревками, дрожали. Уже не сбежать. Но можно попробовать…

Художник вскочил. Вернее, успел только приподняться — длинная рука протянулась из середины комнаты и легла ему на плечо, на котором сразу болезненно задергался какой-то нерв, пронзив тело до самого бедра. Художник припечатался к стулу.

— Викентий, а ведь мы можем и заставить.

— Бить начнете?

— Зачем… Психологически нажмем.

— Воли не хватит.

Дельфин привстал, уперся в стол локтями, и его крупный широкий нос поплыл на художника. Рот, который подковкой, приоткрылся, обнажив крупные, по всему рту, зубы. Разве у дельфинов есть зубы?

— Художник, у тебя крыша потекла? Я только шепну Луизке, и она тут же отнесет заяву в ментовку. Там развратников не любят. Ты сегодня же сядешь в «обезьянник».

Вся выпитая водка покинула организм художника и бросилась в голову. Жар застелил глаза, взмок затылок, запунцовели уши и безысходность обернулась физическим бессилием. Дельфин осел в кресло и спокойно начал пить кофе. Заметив состояние художника, он успокоил:

— Викентий, зря выдаешь крутую пенку: дело-то простое и законное.

— Какое?

— Поезжай домой, успокойся. Теперь куда ты от нас денешься?

Майор прочел газетную заметку и гмыкнул раздраженно: американские ученые обеспокоены ранним половым созреванием девочек — в восемь лет. Похоже, что раннее созревание докатилось и до России. Вчера Леденцов разбирался с тринадцатилетним подростком-сутенером, поставляющим дядям двенадцатилетних проституток. У общества поехала крыша: журналы, газеты, кино, телевидение и даже театры показывали и рассуждали о сексапильности, оргазме, порно, фаллопротезах… Майор, почти сорокалетний мужик, до сих пор не мог понять, что такое сексапильность. Как ее определяют по внешности, называя президентов, артистов и политических деятелей сексапильными? По крупной нижней челюсти или по оттопыренным брюкам? Проблемы секса… Дьявол их побери! Не проблемы семьи, любви, деторождения и воспитания, а проблемы секса!

Звонил телефон. Вялый и бесполый голос спросил:

— Вы принимаете?

— Что, пожертвования?

— Анонимные сообщения.

— А почему анонимные?

— Не хочу светиться.

— А если клевета?

— Проверите… Вы ищите насильника-гипнотизера?

— Ну, ищем.

— Это мой сосед.

Окрепший голос назвал адрес и фамилию. Информация о бродящем по городу Сатане набирала силу. Но она, информация, как всегда, спешила: есть уголовные дела, которые требуют выдержки, вроде хорошего вина. Анонимки Леденцов бедой не считал хотя бы потому, что при их помощи раскрыл не одно преступление — все дело в проверке. Через полчаса капитан Оладь-ко доставил в его кабинетик высокого парня с короткой тугой косичкой. Моден и вальяжен, короче, сексапилен. Никаких протоколов сочинять майор пока не намеревался.

— Работаете?

— Нет.

— Учитесь?

— Нет.

— Чем же кормимся?

— Зарабатываю на жизнь сексуальной музыкой.

— Какой? — Майору показалось, что он ослышался.

— Сексуальной.

— На гитаре, что ли?

— Гитара не годится.

— Почему же? — насупился Леденцов, выросший на песнях Высоцкого.

— Совокупляющимся нужен ритм.

Майор молчал: допустим, слово «любовь» высокопарно, но этим совокупляющимся нужна кровать, уединение, темнота. Еще нет и сорока, а в современность уже не врубается. Следователь Рябинин, которому пятьдесят, наверное, ни черта не понимает. Сексуальный музыкант решил Леденцову помочь:

— Ритм помогает фрикционному движению любовников.

— Барабан, что ли?

— Нет.

— Значит, электронная музыка?

— Она хороша только для сексуально отупевших.

— Ну, а для сексуально остроумных?

— Рояль. Правда, это для классического секса.

— В борделях, что ли, играешь? — догадался Леденцов.

— Мою музыку записывают на кассеты солидные люди, — обиделся парень.

Майор усмехнулся оскально: кругом говорят, что нам не хватает духовности… Какая, к дьяволу, духовность — элементарной разумности не хватает. Надо же, на Руси нормально трахаться разучились.

— Оральный секс хорошо идет под флейту, — решил добавить убедительности музыкант.

— Пошел вон! — гаркнул майор.

«Интервест», Дельфин, выпивка… Как говорят военные, нештатная ситуация. Эпизод, не достойный памяти.

Старинный самовар, укрепленный на стене, выглядел клюва-стой медной птицей. Под ним белел лист бумаги с текстом, выведенным черной краской: «Если в произведении искусства нет чего-то ирреального, оно нереально. Марк Шагал».

Художник подошел к своей неоконченной картине. Вчера при свечах он чуть просветил зрачки, и за счет контраста «Взгляд» приобрел нечто дьявольское — он стал ирреален. Художник постоял перед картиной, определяя свое вечернее настроение. Она, картина, задала его — ирреальность.