Чтение онлайн

На четвертый день проиграл мелодичный звонок. Художник открыл дверь. Перед ним стоял посланец Дельфина, Буль, которого до пояса прикрывал широченный пластиковый мешок.

— Привет, богомаз.

— Здравствуй.

Художник не отстранился, показывая, что в мастерскую гостю входить нужды нет. Но нужда была: Буль отжал его плечом, шагнул вперед, втащил мешок и коротко объяснил:

— Тебе от хозяина.

— Что в нем?

— Не врубаешься?

— Деньги, — усмехнулся художник.

— Витамины.

— Витамины? — Теперь художник удивился, потому что не мог вообразить, что порошков, таблеток и желтеньких драже можно навалить полмешка.

— Хозяин велел тебе готовиться.

— К чему? — бессмысленно вырвалось у художника.

Бультерьер осклабился так, что Викентий пожалел о каком-нибудь боевом искусстве или каратэ, которыми в свое время пренебрег: сейчас врезал бы в эту тающую от пошлости рожу.

— Хозяин велел тебе сожрать всю эту траву.

— Так…

— Не пить водяры.

— Еще что?

— И не ходить по бабам.

Не двинься Буль к двери сам, художник не утерпел бы и выпихнул его за порог. Посланец уже с панели сообщил все с той же гадливой осклабинкой:

— Если в яйцах нету мочи, не помогут даже Сочи.

Замок лязгнул. Мешок остался, подтверждая, что Дельфин и его дикая просьба, как говорят с трибун, имели место быть. Художник заглянул: апельсины, яблоки, бананы, лимоны… Даже ананасы. Ну да, он же теперь производитель вроде племенного быка. И художнику захотелось сделать Дельфину пакость: нет сил ударить его «шестерку», так хотя бы насолить по генетической линии…

Он прошел к холодильнику и достал непочатую бутылку водки, купленную в ларьке походя, скорее всего самопальной, поэтому стоявшей задвинуто и давно. Не глянув на ее название, Викентий налил почти целый фужер, граммов сто пятьдесят, и выпил единым духом. По желудку, как хлестнули. Вкус плесени, уксуса и чего-то технического. Если пить эту водку ежедневно, то у жены Дельфина родится урод. Не спасет и мешок витаминов…

Последующие два дня художник и без водки пребывал в состоянии трудно определимом, когда сплелось несоединимое — время и нервы. Он не понимал, почему боится того, что предстоит. Или уязвленная гордость разъедает его душу?

Грядущие неприятности… Надо идти на экзамен или, допустим, на операцию. Оттягиваешь всеми путями. И чем дольше оттягиваешь, тем больше об этом думаешь; чем больше думаешь, тем безвольнее смиряешься. В конце концов, смирение переходит в нетерпение — уже жаждешь развязки. Не потому ли некоторые смертники идут на казнь с просветленными лицами?

На третий день художник поймал себя на том, что смотрит на телефонный аппарат выжидательно и нетерпеливо. Надо было работать, делать грунтовку: приготовить водоэмульсионную краску, смешать с клеем ПВХ, взять валик…

И тогда позвонили. Не телефон — в дверь. Он открыл. Бультерьер ласково поинтересовался:

— Съел хряпу?

— Почти:

— Тогда поехали.

Окна в автомобиле были занавешены. Да художник не смотрел и не запоминал; даже когда его высадили и вели по сложному коридору, его сознание было опрокинуто само в себя — опрокинуто в ожиданье. Бультерьер приоткрыл дверь, почти нежно подтолкнул художника и щелкнул замком…

Комната тишины. Ни единого светильника. Откуда же розовый полумрак? От вишневых стен, от бордового ковра, от красных штор, от розовой спальни в классическом стиле «Луи Филипп»… От алой туники женщины-птицы, стоявшей у широченной кровати…

Женщина протянула руки. Художник подошел как бы под них, как под благословенье — ладони легли на его плечи. Пьянящий запах ее духов, жар ее тела и запредельная сила ее биополя ударили художнику в голову. Он потянулся к ее щеке для первого осторожного поцелуя.

— В губы, — шепотом поправила она.

Художник склонился, отыскивая губы. Руки женщины слегка нажали на его плечи, приземляя с одновременным шепотом:

— Не в эти…

Криминальная тайна… И воображение выплескивает: яд, любовь, наследство, камин, кровь на ковре… Рябинин неделю варился в криминальной тайне, в которой, правда, ни яда, ни ковра с камином не было. Был мужчина, висевший в парадном. Шея и грудь помяты, и главное, две странгуляционные борозды. Полное впечатление, что его задушили, а потом инсценировали самоубийство, да сделали это неумело, коли две борозды.

Рябинин всю жизнь старался понять, что такое ум. И все больше считал логику основой ума. Но логика применима в мире логическом — он же работал в мире перевернутом, а точнее, мире, поставленном на попа.

Человек повесился в парадном. Шли подвыпившие мужики, решили спасти, вынули из петли, начали делать искусственное дыхание, не оживает, испугались, что их обвинят, — и вновь его повесили. Мудрый русский юрист Кони делил способности на инстинкт, рассудок, ум, разум и гений. Даже гений не догадался бы, что люди вместо вызова врача и милиции труп повесили обратно.

Рябинину показалось, что гибкая журналистка просочилась сквозь дверь. Она уже сидела перед столом, скорым движением выщелкнув сигарету из пачки.

— Чем обязан? — суховато спросил Рябинин.

— Сергей Георгиевич, говорят, по городу бродит Сатана?

— Бродит.

— Информацией поделитесь?

— Как назовете очерк?

— Так и назову: «Сатана бродит по городу».

— Антонина Борисовна, а если написать «Рабочий бродит по городу» или «Крестьянин бродит по городу», а?

— Какой рабочий?

— Именно! Нету их. Ни про рабочих, ни про крестьян теперь не пишут. Вы их ликвидировали как классы.

— Сергей Георгиевич, я работаю в криминальном еженедельнике: мое дело разоблачать преступность.

— Вы ее воспеваете.

— Шутите?

Она знала, что следователь не шутит. Рябинин смотрел на нее и думал: вот длинное плотное платье цвета слегка посветлевшей сажи, черная челка цвета сажи непосветлевшей, темные очки и впалые щеки, которые прогибались еще глубже, когда она втягивала воздух через сигарету. Вот такой должна быть современная деловая женщина и такой не должна быть жена.