Чтение онлайн

— Боря, все под наблюдением?

— Так точно.

— Художник?

— Сидит в своем подвале.

— Дельфин?

— У жены не живет, она куда-то уехала, но за квартирой мы следим.

— А где же Дельфин живет?

— В офисе.

— Бультерьер?

— За городом, в доме хозяина, вместе с охранником-чеченцем.

— Банкирша?

— Тоже присматриваем.

Рябинин чувствовал, что кончились случайности и начались закономерности. Он не сомневался: деньги взяты для какой-то крупной операции. Не сомневался и в том, что они с милицией серьезно рискуют — деньги могли перевести за границу, обратить в недвижимость, ловко спрятать… Впрочем, если хотели спрятать, то уже спрятали.

После встречи с Машей Викентий работал с неизведанным вдохновением. Джинсы, выгоревшие до белесых нитей, были усеяны застывшими каплями желтой краски. Синяя майка играла разноцветными мазками, как петушиный хвост. Вспотевший лоб отливал старинной бронзой. В мастерской пахло льняным маслом и скипидаром…

Как защититься от пустопорожней жизни? Толстые стены мастерской не спасали. Надо заслониться собственным биополем. И стать одиноким. Но люди боятся одиночества. Почему? Викентий улыбнулся от пришедшей мысли, похожей на классический афоризм: одиночество — это неудовлетворенная потребность в чужом биополе.

Викентий застыл, поняв другое, более важное: теперь он нуждался лишь в одном биополе — цыганки Маши. Или застыл от звонка в дверь, потому что кто-то пытался пробить брешь в его биополе…

На панели у порога стояла женщина в белом свитерке и красных гранатовых бусах. Она поддернула на плече ремень тяжелой сумки.

— Здравствуйте, вы меня узнаете?

— Да, криминальный вестник. Как нашли мой адрес?

— Имя знала. Через Союз художников…

— И что вам угодно?

— Меня звать Антониной.

— Пришли мне это сообщить?

Она смущалась, хотя ее челке, черным очкам и впалым щекам смущение не шло, смущалась и давила громоздкой сумкой, вдавливая художника в мастерскую. Сумку он бы выдержал, но она спросила беспомощным голосом:

— Разве вы меня не впустите?

В мастерской, усадив журналистку на березовый пень, он спросил грубовато:

— Ну?

— Я хочу взять интервью.

— О чем?

— Об эротической живописи.

— Почему у меня?

— Большинство художников в возрасте. И я с вами уже знакома.

Логика всегда убеждает. Викентий сходил на кухню, вымыл руки и вместо майки надел рубашку-распашонку. Мысль о кофе отбросил. Журналистка сидела на пеньке, как в кресле: закурила, диктофон на коленях, сумка на полу. Художник предложил:

— Давайте пока без записи. Что вас интересует?

— Можно буду звать по имени?

— У художников отчеств нет.

— Викентий, эротическая живопись… Это обнаженное тело?

— У нас в стране не эротическая живопись, а розовые сиськи.

— А за рубежом?

— Там родилась так называемая половая живопись. Там жил культовый художник Ив Клейн. Его главная картина называется «Большой оргазм».

Он умолк. Ему показалось, что дым от сигареты осел на ее глаза — они затуманились и вдруг вроде бы начали терять смысл.

В общем-то волевое лицо стало слегка дурашливым, как у куклы.

— Викентий, и что на картине изображено?

— Главное — не что изображено, а как. Краски на холст наносились при помощи полового органа.

— Очень интересно…

— Самый простой способ этой живописи: тела намазываются краской, расстилается холст, и парочка на нем занимается сексом.

— И что же выходит?

— Абстрактная живопись.

Он не мог понять лица журналистки. Похоже на обычное любовное томление девиц в его присутствии. Взгляд с поволокой, глубокое дыхание, рассеянность… В то же время на лице явная забота, больше похожая на тревогу. Может быть, журналистка волей давит свое томление?

— Викентий, эти картины имеют успех?

— Как и секс.

— Но секс — чистая физиология.

— Он и социален.

— Вы имеете в виду браки и прирост населения?

— Я имею в виду секс как наркотик.

— Не понимаю.

— Один от проблем забывается работой, второй колется, третий пьет горькую… А четвертый меняет женщин, как бутылки пива. Разве любовь слабее бутылки вина?

Художник вдруг заметил, что диктофон включен. Взрывная волна крови ударила в голову. Забыла выключить или фиксирует его слова умышленно? Зачем? Он хотел охладить взрывную волну, но вторая; еще горячее, залила виски жаром — точнее, ударила в них догадкой…

Она не журналистка — она работник милиции. Опер из уголовки. Подослана. На выставке полно было художников — подошла к нему; и молодых художников много — приехала к нему. Это не могло быть совпадением.

Викентий не то улыбнулся, не то оскалился. Он сделает так, что она в своем отчете не сможет даже его упомянуть. И художник приблизился к ней, вырубил диктофон, взял ее под руку и поднял. Журналистка спросила невнятно, как сквозь вату:

— Что?

— Пойдем, насчет наркотика…

— Угостишь кофе?

Он подвел ее к дивану и резко приказал:

— Снимай брюки…

Когда они остыли и художник сел рядом, он впервые рассмотрел ее глаза — серые, с ресницами, смоченными слезами. Антонина вздохнула; да нет, всхлипнула. Художник удивился:

— Что с тобой?

— Так грубо…

— Антонина, ты же стучишь на меня.

— Кому… стучу?

— Тому, кто тебя подослал.

— И кто меня подослал?

— Уголовный розыск или прокуратура.

— Какая глупость…

Она плакала. Викентий просмотрел несколько номеров криминального вестника и прочел ее статьи после их знакомства на выставке. Умные работы о наркомании, причину которой она видела в бездуховности общества. Строгая серьезная женщина с впалыми волевыми щеками. Сидит и плачет украдкой. Художник свои подозрения обосновал: