Искра
Шрифт:
– Товарищи, вы не вовремя приехали,- проскрипела плохая запись голоса Николая Алексеевича. А больному, испытывающему головокружение Лейкину даже почудилось, что кое-какие слова произнес не серебряный анфас Николая Алексеевича, а позолоченный профиль Владимира Ильича.
– У меня такси заказано,- проскрипела запись.
"Ни одного "р",- подумал Лейкин,- трудно понять, кто творит".
Но тут на помощь крючку устремилось грузило.
– Николай Алексеевич, у нас машина во дворе. К чему нам такси?
– Я, товарищи, всегда в предоктябрьские дни посещаю Красную площадь.
"Не картавит",- почему-то разочаровался Лейкин-крючок.
А Юткин-грузило:
– С удовольствием. Наша машина в вашем распоряжении. И не только Красная площадь, вся предпраздничная Москва встретит вас. Для нашего ленинского фильма такая поездка с человеком, лично знавшим Владимира Ильича,- огромная творческая удача.
– Что ж, товарищи, принимаю ваше предложение.
Лейкину показалось, что орден тоже улыбнулся.
Дождь и ветер утихли, показалось ноябрьское скудное солнце, и те ветераны революции, которые могли самостоятельно ходить, вышли на прогулку. Некоторых санитарки везли на инвалидных колясках. Юткин бережно вывел об руку Николая Алексеевича и повел его к машине. Сыркин наблюдал за этим неодобрительно, ему машина нужна была для личных нужд.
– За что боролись, на то и напоролись,- сказал Часовников Косте,революция пожирает своих детей.
Однако все это шепотом, а в машине и вовсе молчали. Заговорил Николай Алексеевич, да так, что Лейкин едва успевал в блокноте пометки делать.
– Встретил я Владимира Ильича на лондонском вокзале, поскольку он в английском был не силен. А на следующий цень на омнибусе поехали в Примроз-хилл, на могилу Маркса. И вот когда произошла в России революция, потом окончилась гражданская война, в двадцать втором году я подал в ЦК проект о перенесении могилы Маркса в Москву на Красную площадь и о создании у Кремля мавзолея Маркса. Владимиру Ильичу идея понравилась, и ЦК ее поддержал. Послали меня в Лондон, вести по этому поводу переговоры. Я обратился от имени советского правительства к английскому правительству. Мне ответили, что для них Карл Маркс лицо частное и перевоз его тела с лондонского кладбища зависит от родственников покойного. Но внук Карла Маркса Жан Лонге отказался дать такое разрешение.
Часовников хмыкнул, предвкушая, как будет рассказывать этот анекдот в среде себе подобных.
– Да, молодые люди,- продолжал Алексеев, погруженный в воспоминания и не замечая исходящих от Часовникова идеологических подвохов,- да... Приехал я в Москву расстроенный и написал большую статью, которая называлась: "Жан Лонге недостойный внук Карла Маркса". Владимир Ильич, как мне известно, прочел и одобрил. Меня Ильич помнил хорошо, как хорошо помнится все, что было в молодости.- Алексеев чем больше говорил, тем больше словно пробуждался, в стеклянных прозрачных глазках появился темный блеск, на щеках если не румянец, то розовые пятна.- Любили мы с ним повеселиться, попеть, поесть. Помню, как-то два килограмма вишен съели в один присест. Владимир Ильич это событие даже мамаше своей в письме описал. "Вчера два килограмма вишен схрамкал". Так и написал. Это потом у него нервы испортились, а тогда веселый был. Пели мы в два голоса. Помню, из "Фауста" Гуно... Ла-ла-ла-ла... Романсы Чайковского пели... Покуривали... Историки пишут, Владимир Ильич не курил. Да, не курил, но иногда покуривал. Раз мать, Марья Александровна, прислала Владимиру Ильичу сто рублей, большие деньги по тем временам. Пошли вместе получать почту, поскольку я лучше заполнял бумаги по-английски, а на обратном пути купили две гаванские сигары. Накурились так, что голова кружилась. А навстречу идут две девушки, англичанки. Одна, помню, повыше, Владимиру Ильичу понравилась. Он говорит: мы все равно прогуливаемся, пойдем за ними... Ох, времена... Даже самому покурить захотелось... Был я тогда представителем газеты "Искра" в Лондоне. Идея огня, искры - основная у Ленина. Партия - искра, зажигает страну, страна зажигает Европу, Европа зажигает мир... Что? Где мы едем?
– Калининский проспект,- услужливо сказал Юткин.
– Отчего глаза краснее рожи,- продекламировал Часовников,- что с Калининым? Держится еле... В тридцать седьмом году чудом удержался. А вы, Николай Алексеевич, как в тридцать седьмом?
– Не надо задавать глупые вопросы,- сердито сказал Сыркин,- мы не развлекаемся, а работаем.
– Ну так, может быть, время перекурить,- сказал Часовников,- и нам, и вот Николаю Алексеевичу по старой памяти. Могу предложить новые сигареты - марка "Искра".- И он протянул Алексееву пачку сигарет.
– Как?
– спросил Алексеев.
– "Искра".
– Как?!
– уже во все стариковские легкие, по-граммофонному закричал Алексеев.
– "Искра"!
– заорал в ответ трамвайным хамом Часовников.- Сигареты "Искра", московской табачной фабрики "Ява".- И положил пачку сигарет на стариковские колени.
Алексеев схватил пачку и как будто даже смял ее, но тут же безвольно выпустил из рук.
– Поворачивай,- испуганно закричал Сыркин,- старик, кажется, умер...
Все были перепуганы, даже Часовников понял, что перестарался, но, когда выяснилось, что старик все-таки дышит, он осмелел и сказал Юткину:
– Спасибо за приглашение, только я в вашем фильме участвовать не буду.- И Косте: - Высади меня у метро.
Костя притормозил у метро, и Часовников вышел, попрощавшись только с шофером.
– Я тоже выйду,- сказал Лейкин и пожал ледяную руку Алексеева.
– Завтра созвонимся,- крикнул ему вслед неунывающий Юткин.
Было темно и безлюдно у этой небольшой станции метро. Лейкин ускорил шаг и догнал Часовникова у входа, потянул его за плечо. Часовников все понял и охотно пошел с Лейкиным. Когда они свернули за пустой киоск, который вместе с каменным забором создавал глухой угол, Часовников ударил первый, без предупреждения, умело, прямо в глаз. Потом он замахнулся ногой, но не попал, потому что было скользко, и Часовников лицом сильно ударился о забор. Прерывисто, негромко, как бы нехотя, затарахтел свисток. Свистел не милиционер, а какая-то женщина в брезентовом плаще, видно, дежурная. Оба побежали рядом, высматривая место, где бы можно было продолжить драку.
– Тут стройка,- на бегу сказал Часовников,- на стройке никого.
Они вбежали на стройку и продолжили драку. Потом стояли, тяжело дыша, сплевывая кровь.
– Ты, Часовников, монархо-сталинист,- сказал Лейкин, пробуя пальцами, целы ли зубы.
– А ты, Лейкин, белоеврей. Есть белофинны, белополяки, а ты белоеврей-сионист... Понятно, что вам Сталин не нравится, но он свое дело сделал. Он, грузин, вернул нам, русским, нашу Россию, которую ваш Ленин отдал евреям и прочим нацменам. Мой отец, как дворянин, в двадцать четвертом году был выселен из своего дома и жил в номерах. В январе, рано утром, к нему постучала дворничиха: "Барин, жидовский царь умер".- "Какой царь?" - "Ленин". Это, Лейкин, голос народа. Учти, может пригодиться для работы над ленинским фильмом.
– А ты знаешь, Часовников, что такое по-кавказски джуга? Что такое по-мусульмански джуга или джугут? Джуга по-кавказски - еврей. Джугашвили - сын еврея. Мусульманского еврея-сапожника... Так что сдавайтесь, вы окружены.
Сказав это, Лейкин глянул в лицо Часовникова и понял, что выиграл рукопашно-идейную схватку. Решающий удар он нанес врагу его собственным, трофейным оружием.
Молча покинул Лейкин стройплощадку, не сказав более ни слова, лишь глядя время от времени через плечо на стоящего Часовникова. Да, как ни опасен идейный сталинизм, с ним можно бороться. Хуже сталинизм безыдейный: омещанившийся народ, обуржуазившееся мещанство. Вспомнились сельские бабушки в дворницких валенках, по-хозяйски расхаживающие в правительственной клинике. А сыночки их тем временем, омещанившиеся и обуржуазившиеся извозчики, вершат судьбы страны и мира. А кто у них за спиной? Кто идет следом за ними?