Искры в камине
Шрифт:
– Иди, иди! Хищник кровожадный! – отодвинул его ногой Курилов. – Ишь, хвостом задергал!
Я поднялся с расхлябанного стула, где мы с котом коротали время, и подошел поближе, чтобы лучше разглядеть новоселов, которые почему-то притихли и нрава своего буйного не выказывали.
– Ну как? – гордо сказал Курилов, как будто он сам их из соски вскормил. – Правда хороши?
Сказать по совести, вид у пташек был неважнецкий. Невозможно было даже отличить, кто из них кенар, а кто – канарейка. Вся троица выглядела так, словно их долго-долго крутили в барабане для продажи лотерейных билетов.
Зато от Сережи прямо сияние исходило.
– Как сказать… У них ведь главное – не внешность, – нашел я нужные слова. – Это же не павлины, правда?
– Ну и хватит на первый раз, – решил Курилов. – Отойди подальше. А то они пугаются, когда на них вот так вот, в упор смотрят, да еще пристально… Особенно незнакомые люди… Нервничать начинают, боятся, должно быть, что их съедят.
– Скажи им, пусть не волнуются. Не в моем они вкусе… Это вон ему в самый раз…
Шварц стоял на задних лапах, опершись передними о ножку стола. Глаза его выражали одновременно муку и надежду.
Сережа бережно повесил клетку на место, взял кота за шкирку, выкинул в большую комнату и плотно притворил дверь.
– Зря ты с ним так, – пожалел я Шварца. Больно уж тяжело и гулко он шлепнулся на пол. – Все-таки старый друг лучше новых двух. Или даже трех…
– Ничего, потом помиримся. Главное, чтобы он сразу усек, здесь ему ничего не светит.
Он прилег с мечтательным видом на одну из нижних коек и заложил руки за голову.
– Погоди, еще послушаешь, как они у меня петь будут… Только нужно клетки повесить так, чтобы они друг друга не видели, а только слышать могли. Они тогда обязательно соревнование устроят, кто кого перепоет… А еще я раз на птичьем рынке слышал, как один малый рассказывал: стоит ему на гитаре один аккорд взять, как его кенар сразу подсвистывать начинает. Причем сразу берет правильную ноту. Представляешь, какие они музыкальные!
– Профессионалы, – сказал я. – Что ты!
– Представляешь, тот на гитаре «цыганочку» и кенар вслед за ним!
– Артисты! Жаль, что у тебя нет гитары…
Сережа приподнялся на локте, вытянул губы, как для поцелуя, и начал ласково насвистывать какую-то мелодию. Должно быть, хотел подбодрить своих новых подопечных. Фальшивил он при этом ужасно, художественного свиста не получалось, и птички, видимо, поняв, что никогда с Куриловым не споются, окончательно поникли и выглядели совершенно растерянными и подавленными.
– Сереж, а цыпляток они выведут?
– Конечно! Только не цыплят. Цыплят выводят куры, – пояснил он, как всегда, нравоучительно.
– А эти? Канарейчиков? Кенаряток?
– Ну… просто птенцов… Выведут, куда они денутся. Вот подожди, я и тебе дам птенчика. Обязательно, ты не сомневайся! Из первого же выводка…
– Нужен мне очень твой птенчик! – отказался я от роскошного подарка. Хватит с меня и Чифа, чижика моего… Привыкай к ним, потом отвыкай… – Не хочется тебя обижать, но канарейки – это мещанство. Еще Маяковский, кажется, где-то говорил…
– Но как же… Я же должен тебя отблагодарить за клетку…
– Да ерунда эта клетка! Считай, что я тебе ее подарил. Все равно в подвале без толку валялась.
Я в последний раз все молниеносно взвесил, прикинул и решил: была не была!
– А вот если ты мне друг, то лучше в одном деле помоги…
Мороз был несильный, градусов пять-шесть, не больше, но Сережа, как только мы вышли на улицу, сразу опустил уши на шапке. Он так себя уютнее чувствует, только немного хуже слышит, поэтому с ним надо громче разговаривать, вот и все. Но как бы ты ни орал, он все равно то и дело переспрашивает, чтобы удостовериться, правильно ли все понял. Разговаривать с ним тогда – сплошное удовольствие.
Шел снег, и даже немного мело, ветер дул навстречу, и я чувствовал, как снежинки испаряются, не успевая коснуться моего лица. Вверху, под самыми фонарями, в ярком свете было хорошо видно, как густо, косо летят белые большие хлопья, как спешат они скорей упасть на землю, прильнуть к ней и успокоиться до самой весны или хоть до ближайшей отпели…
– Дак это что у тебя, первая любовь, а? – все допытывался Курилов. – Да? Тогда я не понимаю, чего ты волнуешься, – кричал он, отворачиваясь от ветра. Слава богу, прохожих на улице не было видно. – Первая любовь никогда ни к чему серьезному не приводит! А раз так – значит, нечего и волноваться!
Тут не с чем было спорить. Я на своем опыте убедился, что первая любовь ничем путным не кончается.
Если не считать детсадовских увлечений, впервые по-настоящему я влюбился, когда мне было восемь лет. И здорово влопался, даже мечтал жениться на этой девочке. Она была на два года младше, красивенькая, веселая, и все ее звали Ирочка – только так.
Помню, когда мы играли в выбивалы, она так ловко уворачивалась от мяча… Косички ее помню до сих пор. Она кончики их скрепляла такими заколками, в виде божьих коровок, и все их отбрасывала за спину… Помню, как хотелось ее обнять – просто обнять, и все! – чтобы не только видеть, но и почувствовать, какая она тоненькая, какая спинка у нее гибкая.
Сумасшедшая мечта ребенка!
Конечно, я, несмотря на возраст, сознавал, что право на это мне может дать только женитьба, и потому имел намерения самые серьезные.
Но тогда все кончилось трагически.
Как-то утром кормила она во дворе диких голубей, крошила им булку, а я возьми и брось в этих дармоедов палкой. Из палки почему-то гвоздь торчал. И вот этот ржавый гвоздь вонзился ей прямо в ногу.
И вот я прибежал домой и забился в угол в темном коридоре. Понимал, что мне влетит по первое число, что меры будут приняты суровые, да и как же иначе, ведь меня убить мало за то, что я натворил. Любое наказание я готов был понести с облегчением и радостью. Но тягостно было дожидаться суда и приговора. Я сам себя немедленно хотел покарать и стоял в том углу лицом к стене до самого вечера, пока не пришел с работы отец, не сообщили ему обо всем, и он тогда уж…