Чтение онлайн

–Поверь мне, – сказал Фитиль, – «Кура», это твое. Жаль нет зеркала, – добавил он, еле сдерживая смех, и маскируя его под кашель.

Кура, не желая больше ничего выяснять, плюнул мысленно, и послал Фитиля словесно. Фитиль, понимая, что сблизиться с Курой становится задачей почти невыполнимой, запечатал все свои внутренние посылы и бандероли, опроверг пару раз теорию возникновения жизни, и отправил все это внутрь самой далекой мысли о бытие, дабы поскорее отправиться в объятия Морфея и, наконец, не быть нигде. Как завещал внутренний голос.

Фитиль спал, свернувшись где-то или в чем-то похожем на угол. Скорее это была абстракция угла, спроецированная через призму обрывков воспоминаний о том, чего он не понимал. Это было самым близким описанием понимания того, что с ними происходит. Абстракция угла находилась в пшеничном поле и была самым незаметным местом в пространстве, залитом светом, смехом, набросками тревоги, напоминающих себе о существовании художника, переосмыслившего их и перелистнувшего себя. Теперь там тишина и мрак.

Кура ходил вокруг снов Фитиля и без перерыва кудахтал что-то себе под нос, воплощая собой сомнительный паттерн, вросший в сон хтоническим лабиринтом. Он отдалялся, и отдалялся от места дислокации этих двух заблудших душ, которые как неприкаянный сигнал в космосе неслись сквозь пространство и время. Причем, сами того не осознавая находили себя в своих глупых мыслях о непонимании происходящего. Они просто висели в пространстве, осознающем себя некой комнатой. Но так как все это происходило на такой скорости мысли…, то их, скорее всего и не было.

Надо сразу сказать, что Дело влился для вида. Просто значение слова, видимо, как-то повлияло на выбор формы существования как главенствующую структуру для появления в данном отрезке пространства и времени. Да. И еще. Дело появился сразу после слов Куры «Это не дело!». Неизвестно, что он подразумевал, но можно предположить, что это был словесный протест против своего названия.

Как только Дело появился, он сразу начал всех «быть». У Фитиля с Курой моментально возникло чувство, что вообще в принципе нельзя сидеть без дела. Как хорошо бы ни было. Дело, между тем, как-то распространялся по пространству комнаты, и, как бы надувал ее: наполнял смыслом, придавал окончательную форму. Он появился, нога на ногу, и по подозрению Фитиля сразу начал анализировать что-то или кого-то, внимательно вглядываясь в них, и делая какие-то пометки в своих бумагах, что и бесило Фитиля. Кура подошел к нему и смачно плюнул ему в лицо.

–Ты что? Охренел? – завопил Фитиль, и с кулаками бросился на него.

– Это чтобы ты успокоился. – потирая щеку после ответа Фитиля, спокойно сказал Кура, – Посмотри на себя! Ты дымишься. – добавил он, но уже с интонацией опасения физического ответа.

Все происходящее немедленно нашло отражение в записях Дела, и зависло его одобрительным кивком и улыбкой где-то в области мозжечка Фитиля и Куры. «Все заняты делом». – прочитал Фитиль подойдя к Делу, и заглянув в его бумаги.

– Понятно, – прошипел он и где-то вдалеке рвануло.

Толчок взрывной волны был настолько сильным, что каким-то образом перелистнул ту реальность, в которой находились наши герои. На следующем же листе оказалось, что они являются самыми обычными действующими лицами скучающего повествования по нахождению смысла своего пребывания в контексте истории, и нахождению их- наших героев все в той же петле Мебиуса, бесконечно затягивающей формальность места нахождения.

– Все время чувствую себя не на своем месте. Как будто это все происходит не со мной, – приподняв одну бровь, внимательно смотря в стену, сказал Курицын.

– Есть такая фигня, – не отрываясь от формулирования гневного послания, от лица общественности, в органы местного самоуправления, промычал Фитилькин.

– А ты как? Что думаешь? Делопроизводство!? – обратился Курицын к не молодому уже человеку, в шлепанцах и без головы. В переносном смысле, конечно. Видели бы вы его, подумали бы также. А делопроизводство по тому, что он занимался делопроизводством в одном похоронном бюро. И, собственно, на этой почве (ухмылка) и стал немного «зыбучим». Он поглощал всю информацию, его окружающую, и перерабатывал ее в какие-то совершенно дикие произведения искусства (книги, картины, и т.д. и т.п.). И Фамилия у него была подходящая Дели. И Фамилия у него была подходящая Делин.

– Чакрой об косяк. – в спокойной задумчивости прошумел Делин над головами Курицына и Фитилькина.

–Как думаешь? Чем заняться? – усугубляя свою и без того неважную репутацию, по мнению Делина, обратился к нему Курицын.

– Отвались присоска! – проворчал Делин.

– Отвались! Присоска! – выразительно повторил Куринцын. – Талантливо. Ничего не скажешь. – добавил он на выдохе.

–Кто-нибудь вообще помнит, сколько мы тут сидим? – прогремел металлический голос как из репродуктора в голове Фитилькина.

Фитилькин задумался. Он не мог вспомнить, как это когда не здесь? «Странная штука, получается», – подумал он.

– Я думаю, мы здесь ровно столько, сколько по времени или осмыслению длится вопрос «Сколько мы здесь?», – предположил Курицын. – Только этот вопрос зациклен, – он еще подумал и сказал, будто размышляя: растянуто, с отсутствующим взглядом прогуливающихся глаз, по бескрайним просторам безделья. – Да и не звучит вовсе, чтобы его зацикливать. Он, этот вопрос и есть наше измерение в общепринятом понимании. Есть только этот вопрос и ничего кроме него. А все что мы делаем внутри этого вопроса. Ведь что-то должно находиться внутри. Вопрос внутри нас, а мы внутри вопроса. Так что лучше не думать, а пойти прогуляться. Погода то какая?!

Фитилькин удивленно посмотрел на Курицына. «Я что вслух спросил?», – прошептал он скорее себе, обращаясь мимо всего, что окружало героев.

Погода соответствовала отношению Делина к сказанному Курицыным. То есть почти закатившийся ноябрь был обрамлен сумерками и насквозь не понимал и не принимал существование этих трех негодяев, собирающихся выйти на тропу войны с вдохновляющим на декаданс, вечным вечерним отсутствием смысла.