Чтение онлайн

— И что?

— Оппенгеймер поддался искушению и дал согласие на бомбежку Хиросимы. А потом сожалел об этом. Во время маккартизма, «охоты за ведьмами», Теллер преследовал его. Ученый пал жертвой ученого. Вот она — интеллигенция, совесть нации, рыцари духа! Интеллигенция от науки вызывает у меня тошноту.

— Не вся, не вся, не так мрачно, не сгущай, знаешь ли! Не обостряй! Ты сам от науки!

— А я не сгущаю, я просто не забываю факты — и тошно… Вспомним «третий рейх». Тридцать восемь процентов интеллигенции было в правительстве.

— И никто не знал, кто прав и кто виноват?

— Хаос — это порядок наизнанку. Мы не так далеко ушли от рептилий.

— И все-таки: берегись коня сзади, барана спереди, а дурака со всех сторон.

— Хотите сказать, что трудно быть в России умным и талантливым? И легко быть дураком?

— Я устал, сдали нервы, и вся моя жизнь стала компромиссом.

— Приезжал этот Милан из Чехословакии и сказал: меня выбросили из партии в шестьдесят восьмом году за то, что ходил возле советских танкистов и убеждал их, чтобы они не стреляли. В Праге было убито восемьдесят человек.

— Не верь им, иностранцам, ни в чем не верь! Не верь лицемерам!

— Недавние жертвы становятся палачами. Палач палача видит издалека.

— Я помню в Амстердаме или Копенгагене рекламу порнофильма: мужчина заламывал назад голову кричащей женщине, а худенький мальчик в белых трусиках вожделенно вонзался зубами ей в грудь… Ошалели!

— Правду о состоянии наших рек надо впрыскивать вместе с клизмой от запора всем больным ложью.

— Вы врач?

— Я — гидролог. Но хорошо знаю запорщиков в министерствах.

— У нас, разумеется, работать никто не хочет. И никто не хочет ни за что отвечать.

— И все-таки кто-то работает, и мы существуем. Едим хлеб, ходим в штанах, ездим в метро.

— Один с сошкой, миллионы с ложкой.

— Да-а. Пятнадцать литров на человека в год одной водки, дикость! Кретинизм! Спаивают, что ли, народ?

— Истина превыше всего. Имен-но! Хотя нередко она своей неудобностью раздражает, как лошадь в трамвае.

— Что за лошадь? В каком трамвае? Когда?

— Вы безукоризненный в правдолюбстве человек! Гений! Будете спорить?

— Благодарю вас. Не буду.

— Может быть, церковь виновата, что боги умерли? Священнослужители виноваты, а?

— Ты слишком много значения придаешь недосказанным истинам, поэтому злишься.

— Я хочу сказать, что в нашей науке полно ослов. Живем в придуманном мире парадов, мумий и манекенов.

— Таланты? У нас в науке все талантливые! Наоборот — надо всех поставить в одинаково равное положение. Талант — это возвышение, высокомерие, индивидуализм! Это противоречит нашему образу жизни? Ась?

— Он очень пьян?

— Не очень.

— И устроил взбрык и свалку, как всегда. Надо знать Тарутина.

— Его мизантропия обращена к нам. Он ненавидит и презирает все и вся. Дайте ему власть в руки, и он нас всех…

— Вы плохо держите позу доктора наук.

— Увольте, неспособен.

— Все просьбы — архаизм. Следует требовать, стучать кулаком по столу!

— Чувствительный привет! Стучите себя в лобик, авось услышите эхо.

— Титулованные посредственности! Звание академика — пожизненно. Смешно!

— Небо такая же тайна, как тайна смерти? Понавыдумали черт-те что! Пытаются познать космос, в то время как не познали самих себя на земле. Ведь нельзя математически объяснить даже чувство лягушки! Ничего не получится. Нет тут математических ожиданий!

— И ты не веришь в людей?

— У меня нет точного ответа. Идиотизм человеческий не знает ни границ, ни нормы. Если бы Павлов жил в наши дни, то вряд ли бы он стал великим ученым. Его уничтожили бы завистники.

— Летчики говорят: тормози в конце полосы, не оставляй любовь на старость, водку на утро.

— Высшее начальство не любит печальных истин. Кто из нас решится сказать, что наш проект в Чилиме — преступление, гибель тысяч гектаров ценнейшего леса и плодородных земель?

— Вэвэ, вы не скажете это министру.

— Я скажу.

— Владимир Владимирович, вы не скажете.

— Я скажу, что самое страшное не сумасшествие, а когда сумасшедший бегает с бритвой. Это — мы.

— Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан!

— Кандидат географических наук Иван Иваныч после экспедиции у каждого поезда из Перми стоит и каждого ребенка по голове гладит.

— Хо-хо, молодец, крепкий мужик! Весь Урал ножками исходил, все облазил, все общупал. Талант и донжуан.

— О, Русь, Русь! Грустно это…

— Вот так. Торопливая, грубая, неумелая хирургическая операция была сделана Петром Первым над Россией. Такой мужик сейчас, как Иван Иваныч, редкость. А население увеличивать надо.

— Спрашиваю у одного уголовника на Ангаре: как в тюрьме-то было? Отвечает: «А если б и плохо было, то все лучшие места русаки не заняли бы». Националист! Почему не смеетесь?

— Не смешно. Откуда эта непобедимая бессмыслица?

— Был у нас отец великий, светлоусый, светлоликий, тот отец в конце концов нас оставил без отцов. Слышали такие стихи?

— Вы что — сталинец? Вы не против ли двадцатого съезда? Не знал, не знал! Вы что — по прежнему чтите этого сатрапа и удава? Вы что — против демократизации?

— Зачем такой пыл? Я отношу свое поколение к «последним из могикан». Для нас Сталин многое значил. Что касается нашей демократизации, то боюсь, что она давно перешла в американизацию. Пепси, жевательная резинка, моды, поп-музыка, этот рок. Разрушенная, европеизированная, американизированная Москва — не русский город, а некий Чикаго или парижский район Сен-Дени на востоке Европы. Почти ничего русского в архитектуре. В языке, кроме родного мата в трамваях, мусор англицизмов и германизмов. Мы уже космополиты.