Испанский сон
Шрифт:
Какое-то время все поднимались в молчании, и никого не попадалось навстречу. Бросив взгляд на Фила, я вдруг заметила, что он нервничает. Я оглянулась. За скандинавами никого не было видно, и я решила пропустить их вперед. Пропускать идущих вверх оказалось значительно проще, чем идущих навстречу; я не могла понять, почему. Еще я ощущала, что с каждым шагом мне становится все страшнее — и тоже не могла понять, почему. Ведь мы очень давно миновали критическую высоту, откуда еще как бы можно падать; ни одна новая ступенька уже не могла добавить никакой новой опасности. В это время — то есть пока я размышляла над этими вещами — Фил неожиданно сел на ступеньку, прижался к стене и сказал:
«Зайка, нам не дойти».
«Ты устал?» — спросила я.
«Нет».
«А что?»
«Не знаю. Не могу дальше».
Я села с ним рядом, и он тут же схватил меня за руку.
«Прошу тебя, осторожно встань и пересядь… Сядь подо мной. Сядь, как я».
«Но никто же не идет».
«Это неважно. Ты сидишь слишком близко к краю».
Я покосилась на шахту, которая теперь была слева от меня… и волосы мои встали дыбом. Я внезапно поняла, почему нам так страшно. Одновременно с этим я поняла, почему время от времени сверху летели люди — они летели именно с этого участка.
Вертикальные столбы, бывшие — помнишь? — основой ограждения, сильно сблизились; теперь расстояние между ними не превышало и полуметра. Однако низкие столбики, прежде торчавшие между ними — жалкое, но хоть какое-то подобие перил — исчезли. Их просто не было; может, на этой высоте их еще не успели приделать, а может, они не полагались вообще — перила можно было сложить из камней прямо между высокими столбами. Пространство между столбами было теперь пустым; оно абсолютно ничем не ограничивалось; конечно, толстый человек — например, миновавшая нас негритянка — вряд ли протиснулся бы в это пространство, но для девушки… для тощего пожилого испанца… для любого из нас…
Взгляд Фила проследовал за моим, и он увидел то же самое, что и я. Его зрачки расширились. Его взгляд остановился.
«Знаешь, — признался он, — я боюсь высоты».
«Знаю».
«Не делай вид, что ты совсем не боишься».
«Я тоже боюсь… но меньше».
«Да. Тебе повезло… только, пожалуйста, ничего пока не делай. Я должен подумать».
«О чем?»
«Как быть. Понимаешь, я не замечал эти дырки».
«Я тоже не замечала».
«Но теперь я их вижу. И я уже не могу встать».
«Давай вместе, а?»
«Нет. Ты начнешь страховать меня, забудешь об осторожности и разобьешься».
«Может, меня поймают», — пошутила я.
«Не поймают, — сказал Фил. — Разве ты не заметила? Они ловят только своих».
Мы немного посидели молча.
«Ну, хватит капризничать», — сказала я как бы сердито. Я подумала, что он ведет себя как маленький мальчик; если я проявлю некоторую строгость, может быть, это подействует… ну, как на маленького мальчика, понимаешь? Такая вот педагогическая психология.
(При этих словах Ана не удержалась, чтобы не глянуть на Марину, свой медицинский авторитет; и Марина едва заметно кивнула.)
— Итак, я сказала: «Хватит капризничать». Я поднялась и взяла его за руку. Я попыталась оторвать его от ступеньки и не смогла. Я посмотрела на него и увидела, что он белый как мел. Ему было дурно; он еле держался, чтобы не растянуться на лестнице; я испугалась, что в таком состоянии он, чего доброго, и впрямь свалится в дыру.
Я растерялась.
Сверху спускалась какая-то шумная группа. Люди смеялись, что-то оживленно обсуждали между собой; почти каждый из них держал в руках видеокамеру. Они вежливо остановились перед нами, все еще смеясь и как бы между делом ожидая, что мы встанем и пропустим их вниз.
Я встала. Фил не встал.
Смех и оживленный разговор смолкли. Некоторые из людей, не глядя на нас, прошли мимо. Некоторые не хотели идти. Вообще-то вниз было идти гораздо страшнее, чем вверх, потому что видишь перед собой гораздо больше этих дыр, ведущих в никуда; к тому же среди спускающихся я заметила молодую женщину с ребенком. В отличие от давешнего бесшабашного папаши, эта женщина несла ребенка не на плечах, а за плечами, как носят рюкзаки. Неэтично, неправильно было вынуждать эту женщину идти вдоль зияющих над бездной дыр.
«Эй, — сказала я, — давай пропустим людей».
«Нет», — сказал он.
«Можно прижаться к столбу. Обнять столб руками».
«Нет».
«Извините, — сказала я тогда этим людям. — Видите, ему плохо. Вам нужно идти здесь», — я показала, где. Мой испанский все-таки еще был совсем никудышным.
Они не понимали меня, смотрели на нас обоих неприязненно, а некоторые вовсе отводили взгляд. Тоже каталонцы, подумала я. Естественно: Барселона — для каталонцев. Потом мне пришло в голову, что каталонцы вряд ли стали бы в своей родной Барселоне ходить с таким большим количеством видеокамер. Наверно, подумала я, это все-таки не каталонцы. Я пригляделась к ним повнимательней и, несмотря на то, что чуть ли не все они пользовались очками, заметила, что у них узкие глаза.
Небось, японцы, поправила себя я.
«Извините», — повторила я по-английски… насколько же это было мне проще тогда! Я вмиг объяснила им, что происходит, и их лица добрели на глазах. Они начали шумно обсуждать ситуацию. Я удивилась. Прежде я думала, что японцы — сумрачный, заносчивый народ; я еще не знала, что японец в Японии и японец вне ее — это два совершенно разных человека.
«Нужно отхлестать его по щекам», — сказал по-английски самый резвый японец, который прошел мимо нас первым.
«Нужно стащить его за ноги», — сказал самый маленький японец, нерешительно стоявший выше всех.
«Нужно сделать ему укол», — сказал самый тучный и, видимо, самый важный японец.
Я с тоской подумала о Сашке. Мы сильно задержались в башне; чего доброго, он мог пойти нас искать. Я начала ругать себя за скупость. Почему я дала ему лишь триста песет? Надо было дать пятьсот… Между тем в группе, продолжающей громко спорить по-японски, выделилась пожилая дама, очень уверенная в себе; после нескольких произнесенных ею слов остальные японцы стали, держась за столбы, осторожно выглядывать в бездонную шахту. Возвращаясь в прежнее положение, они удивленно цокали языками, будто открывали нечто новое для себя, и продолжали спорить, но значительно тише.