Исполнитель
Шрифт:
Всю обратную дорогу бабушка и внучка молчали, и Первей был очень признателен им за это. Утомительно выслушивать долгие благодарности, особенно сдобренные женскими слезами.
И только после ужина, когда бабушка и внучка улеглись спать за пёстрой полинялой занавеской, он достал из-за пазухи плотно сложенный квадратик бумаги и развернул. Вчитался в мелкие, плотно уложенные строчки в неверном пляшущем свете лучины, усмехнулся. Бумажка, конечно, выглядела несолидно по сравнению с кабальной записью, украшенной печатью. Однако вне всякого сомнения, уже очнувшийся от наведённого морока Еремей Глебыч отдал бы сейчас всё своё имущество не колеблясь вот за эту писульку. Имущество, кстати, у него всё одно опишут, когда бумажка пойдёт в ход…
— Первей Северинович…
Рыцарь поднял глаза от бумаги. Мария стояла перед ним нагая, с распущенными волосами. Хороша, отстранённо подумал Первей, пристально разглядывая юное тело, по которому гуляли красноватые блики огня. Ох, хороша…
— Не обижай меня, Мариша. К тому же женатый я.
Девушка вдруг шагнула к нему, взяла руку, прижала к левой груди, под которой гулко билось сердце.
— Мне нечего больше дать тебе, Первей Северинович. За себя и за бабушку.
— Я не возьму, Мария, — тихо, серьёзно ответил рыцарь. — Я от чистого сердца помог вам.
— Тогда нам остаётся только молиться за тебя… — очень тихо сказала девушка, отпуская его руку.
— Молитесь, — столь же негромко, совершенно серьёзно сказал Первей. — Мне это очень нужно.
Когда Мария ушла так же неслышно, как и явилась, он лёг на лавку, застеленную овчиной, и усмехнулся. Конечно, чистое сердце, и опять же благородный поступок… И вовсе не обязательно знать бабушке и внучке, что в основе всего представления лежит вот этот листок бумаги. Кстати, Первей так и не понял до конца, отчего нельзя было провернуть всё тихо, без лишних свидетелей. Да и не особо вникал, если честно — это дело Голоса Свыше…
«Потому что иначе у господина прокурора возникнут серьёзные подозрения насчёт тебя и этой бумаги» — звучит в голове бесплотный голос — «И назваться чужим именем на этот раз тоже было нельзя, проверят. Всё должно выглядеть достоверно»
«Тебе видней. Что дальше?»
«Завтра утром вручишь её господину королевскому прокурору. Лично, поскольку городской голова кум этому ростовщику. И обязательно утром, чтобы этот Еремей не успел хватиться пропажи»
«Как именно вручить?»
«Запоминай…»
Лёжа с закрытыми глазами, Первей слушал и слушал шелестящий бесплотный голос.
«…Вопросы есть?»
«Вопросов пока нет. Устал сегодня чего-то, хотя всего и делов было…»
«Завтра, всё завтра! Спокойной ночи»
В приёмной королевского прокурора было душно и жарко, одинокая муха осатанело билась в зеленоватые неровные стёкла окошка.
— Простите, могу я видеть ясновельможного пана прокурора?
Секретарь окинул взглядом посетителя, по виду мелкопоместного шляхтича, или странствующего рыцаря. А может, и русский дворянин, кто их разберёт теперь… В любом случае, подобный посетитель вполне может обождать.
— Тут очередь, и приём с десяти, — кивнув на сидящих челобитчиков, обливающихся потом на лавках, секретарь снова взялся за перо. Первей мягко придержал его руку. Ошеломлённый подобным нахальством чиновник вскинул глаза, и встретился взглядом с рыцарем.
— И тем не менее, — негромко, но внятно произнёс Первей.
Ни слова не говоря более, секретарь юркнул за обширную дверь морёного дуба и через минуту возник вновь.
— У вас есть пять минут, пан…
— Спасибо, — вежливо кивнул секретарю рыцарь, не утруждая себя титулованием. Незачем.
В отличие от приёмной, в кабинете пана прокурора было прохладно, гулял ветерок и приятно пахло молодыми яблоками.
— Представьтесь, пожалуйста, молодой человек, — хозяин кабинета сидел в расстёгнутом сюртуке, перед ним высилась кипа бумаг самого разного размера и вида. — Что привело вас сюда?
— Моё имя Первей Северинович, ясновельможный пан прокурор, — учтиво поклонился рыцарь. — В Киеве я по своим личным делам, сюда же меня привело одно очень странное обстоятельство…
Он изложил дело коротко и сжато — ровно столько, чтобы стала понятна суть. Приняв участие в судьбе несчастной девушки, пан рыцарь выкупил её долговые обязательств у злого и бессердечного ростовщика, намеревавшегося погубить бедняжку и её бабушку (в присутствии свидетелей, всё честь по чести), и среди полученных бумаг затесалась (ясное дело, совершенно случайно) одна посторонняя записка…
— … Эта случайно оказавшаяся у меня бумага показалась мне настолько странной, что я имел смелость побеспокоить вас.
По мере того, как пан королевский прокурор вникал в суть документа, лицо его меняло цвет — белый, пунцовый, слегка зеленоватый…
— Благодарю вас, пан Первей… Северинович. Вы совершенно правильно обратились прямо ко мне…
— … Ой, что делалось-то тама, что делалось! Собакой выл Еремей-то, пока волокли до возка!
Соседка честно старалась приглушить голос, сообщая важные новости, но возбуждение брало верх, и бормотание из сеней отчётливо доносилось сквозь закрытые двери. Первей усмехнулся. Как будто могло быть иначе. От судьбы не уйдёшь…
Тем более, когда судьбу эту тебе приносит в руке Исполнитель.
Ещё раз оглядев небогатые пожитки, рыцарь принялся аккуратно укладывать всё в дорожные мешки.
— Уходишь…
Мария стояла, прислоняясь к печке, сцепив пальцы рук в замок.
— Пора мне, — чуть улыбнулся Первей. Уложив последнюю вещь, затянул кожаную тесёмку горловины.
— Скажи… нельзя было их иначе? — внезапно спросила девушка. — У них Станька больной…
Первей внимательно ей посмотрел в лицо. М-да… До чего проницательные девки живут во славном граде Киеве, просто ужас…
— Он сам всё сделал, Мариша. Сам устроил себе судьбину. Я только помог… немного.
Дорога шла по опушке, дававшей поутру спасительную тень, но сейчас солнце поднялось уже достаточно высоко, и ощутимо жгло спину. Первей чуть усмехнулся. Дорога, опять дорога… Вся его жизнь — вязь дорог, без конца и края.
«А кто-то всю жизнь сидит в своей берлоге, не повидав в этой жизни ничего, кроме родного курятника и огорода» — вливается в мозг шелестящий бесплотный голос.