Исповедь гипнотезера
Шрифт:
Прощайте же, мы уходим, как дождь сквозь песок пустыни, прощайте во имя Неба, прощайте, как вас простили, прощайте, живите и радуйтесь, помнить не обещайте, пусть солнце вас опьяняет и греет любовь, прощайте.
И взойдешь однажды на гору и увидишь огонь.
Встанет прямо перед тобою высокое пламя, нога потеряет опору, вскрикнет ладонь и другая ответит ей — птицей с запрокинутыми крылами полетишь не дыша…
Так родится твоя душа.
Всеведение, знаю, ты во всех — ты переулок мой и дом соседний, и первая слеза, и первый смех, и первая любовь, и взгляд последний…
Расколото сызмальства на куски, по одному на единицу крика, ты плачешь и спешишь, как земляника, засеивать пожарище тоски, разбрызгано, как праздничный огонь, по искорке на каждую ладонь — Всеведение — да — твои осколки
я нахожу впотьмах на книжной полке,
в морской волне,
в заброшенном саду,
в зрачках звериных, в розах озаренных,
в узорах сна,
в предутреннем бреду,
в оставленных кострищах, в женских стонах,
в видениях на мраморной стене, ты догораешь — там, в последнем сне — ты улетаешь…
Там, в роще буколической осоки желтел какой-то холмик невысокий, и цинии кудрявые цвели, и кто-то бормотал из-под земли…
Вот, вот… Замшелая плита, влитая в оскаленную почву… Вот ограда, седой фонтан, ступени, часть фасада, молчащий торс, кричащая рука, плющом обвитый жертвенник Фортуны, знакомый с детства профиль старика… Проснулась память. Первая строка открыла веки.
Имя мое, прохожий, не скажет тебе ничего.
Был я Теренций флейтист. Но что толку буквы пустые пустым подставлять глазам?
Жил иль не жил, для тебя разницы в том не вижу.
Ты ж для меня, признаюсь, и вовсе ничто, будь ты и богом богов, не убедишь меня, что прочитал эту надпись.
Чем докажешь, что жив?
Криком своим, сотрясением воздуха?
Кто не дышит, в чужое дыханье не верит.
Если ты жив, объясни, чего ради жизнь продолжается, сдунув меня как пылинку и не заметив Приказ о вскрытии вен исполняя, не позабыв завещать имущество Приказавшему, вспомнил, уже отходя, о клетке со львом, оставленной без присмотра.
Там мой голодный приятель сидит, ожидая трапезы, дверь не заперта,
Каска, будь добр, наведайся, то-то обрадуется.
Я о тебе забочусь, славный доносчик мой, не мешало бы поразмяться.
Кроме любви, путник, ничто жажду не утоляет.
Женщина я. Чашу свою допила.
Выпей и ты свою.
Стой!
Здесь похоронен Фрозий Левша, легионер. С Цезарем брал Британию.
Правой колол. Левой рубил.
Пылью кровь останавливал. Меч, пустая мошна, плащ и пробитый шлем.
Это я, Хлоя.
Шлюхой звалась за резвость, ведьмой за мудрость.
Мрамор — последний любовник.
Лежать под ним вечно.
Тит Виночерпий приветствует вас, граждане. Мимо пройдя, не забудьте: бочка не бесконечна. Есть, однако, в подвале другая.
Надпись на этой стеле да будет краткой, как жизнь Сильвии непорочной.
Марк, твой вдовец, с тобою отныне, и дни не торопит.
Не убеждай меня, Главк, нет, и луна не вечна. Выйдет положенный срок, и пропадет вместе с небом. Время сотрет следы, надпись, как рану, залижет, но восстановится все в миг, когда время умрет.
Здравствуй, Гнезия, супруга, как дела, удобно ль спать?
Слышал я, актер Будила приходил к тебе опять. Евнух ныне он достойный с пустотою между ног, а со мной кинжал, которым я обоим вам помог.
Не гонись за правдой, путник, правда слишком дорога. Из-под камня рядом, видишь, пробиваются рога.
Положил, узнавши правду, Курций Фалл меня сюда. Лег и сам, дела закончив. Это правда навсегда.
Я не упорствовал. Все мне сразу стало понятно, младенцу: гонят туда же, откуда пришел. Для чего же, за землю цепляясь, путь удлинять и небеса оскорблять криком неблагодарным? Вы, в корчах слепого страха ползающие, узнайте: это ошибка, дальше своей колыбели никто не уйдет. Нежным рукам себя укачать позвольте и спите тихо.
Друг мой Валерий, душа моя, в теле твоем обитавшая, осталась бездомной.
Твоя в ребрах моих еще поживет немного.
Сразимся, а после встретимся.
Снов продавец вольноотпущенник Павий приветствует вас, живые.
Первый в Риме дурак, ничего не знал, не умел, не делал.
Вещие сны мои кормили меня.
Шли ко мне бедный патриций, богатый плебей и раб, вызывали сенаторы, принимал Император. Я продавал свои сны сперва за вино, потом подороже, стало хватать на хлеб.
В самом последнем увидел: конец. Всем и всему. Никто не купил. Пришлось заснуть навсегда.
Кем бы ты ни был здесь, там станешь иным.
Верящий в исчезновение слепому подобен червю, знающему лишь темноту.
Слеп был и я. Исцелил меня мой Учитель, и отворились глаза.
Я увидел обитель, где собираются освобожденные, плен земной претерпевшие, и над страхом своим засмеялся.
Путник!
Присядь, отдохни.
Если вздумаешь могилу разрыть, кучку костей откопаешь.