Чтение онлайн

— На что, мама, — заметил он с улыбкой, — я ответил, что коли я собираюсь обращаться к нему с просьбой, то почему бы не просить сразу о двух этих вещах.

Ну как не восхищаться таким ребенком?

— Дорогой мой, — сказала я, — ты должен обещать мне съедать всю вкусную пищу, которую тебе дают. Ты должен вырасти сильным мужчиной. Твой папа, когда был маленьким, не был сильным, а посмотри на него сейчас.

— Я хочу этого, — ответил он мне.

— Ты должен говорить: «Мы хотим», дорогой мой, как это делает король.

Я пыталась научить его быть королем, поскольку всегда помнила, как его отец считал, что его ничему не учили.

— Король и я говорим: «Мы хотим», мамочка. Но я прав, так как король о себе не говорит «мы».

Он выглядел таким серьезным и умным, что я не знала, что мне делать — плакать или смеяться.

И, как только у меня появилась надежда, он снова заболел. Он проснулся ночью, страдая от ужасных судорог. Он так страдал, мой дорогой сыночек, а я ничего не могла поделать. Доктора постоянно выслушивали его, осматривали, предлагали лечение. Они мучили его пластырями и говорили о прижигании позвоночника. Он терпеливо все это переносил, что было удивительно. Он находил удобным лежать на бильярдном столе, и для большего удобства я положила на стол матрас. Он много читал, главным образом, исторические книги. Я присутствовала однажды при том, как принцесса де Ламбаль попросила его выбрать наиболее интересные места из книги — это была история правления Карла VII, — а он с укоризной посмотрел на мою дорогую глупенькую Ламбаль и ответил:

— Я не знаю, что выбрать, мадам, здесь все так интересно.

По мере того, как он становился все слабее и слабее, он не хотел видеть у себя никого, кроме меня. Его глаза прояснялись, когда я входила.

— Мамочка, — бывало, говорил он, — ты такая красивая. Я чувствую себя счастливее, когда ты рядом со мной. Расскажи мне про старые времена.

Он подразумевал под этим то время, когда мог бегать и играть, как это любит делать его младший брат. Малыш свернется в клубок рядом с ним, а я стану рассказывать о различных маленьких происшествиях из прошлого, таких, как случай в театре Трианона, когда он сидел у отца на коленях и видел меня на сцене.

— Я помню, я помню, — закричит он, бывало. — И что случилось?

Он будет кивать во время моего рассказа, зная его слово в слово, так как эту историю он слышал много раз, — как я забыла слова, и как монсеньор Кампан в суфлерской будке с большими очками на носу судорожно пытался отыскать нужное место в пьесе. Мой маленький сын драматическим голосом закричал на весь театр: «Монсеньор Кампан, снимите свои большие очки. Мамочка не слышит вас».

Он смеялся, я смеялась вместе с ним, но, как всегда, сдерживая слезы.

Возможно, воздух Версаля был недостаточно чистым для него. Один из докторов высказал мнение, не будет ли лучше воздух Ле Мюета.

— Но это место не защищено от холодных ветров, — сказал другой.

— Да, но эти ветры делают воздух чище.

— Комната Его высочества влажная, — заявил Сабатье. — Окна выходят на Швейцарское озеро со стоячей водой.

— Ерунда, — ответил Лассон, — воздух Версаля вполне здоровый.

Мой муж вспомнил, что еще ребенком его послали в Медон, и, как утверждают, местный воздух сделал его крепче.

Людовик принял решение — дофин был отправлен в Медон.

Члены Генеральных штатов должны были собраться в Версале. Я страшилась Генеральных штатов, зная о тревоге тех, кого считала своими верными друзьями. Аксель, когда на приемах мы обменивались с ним несколькими словами, сообщил мне о своей тревоге. Я знала, что он считает положение очень серьезным и боится за меня.

— Луи, — сказала я мужу, — не лучше ли будет созвать это собрание подальше от Парижа?

— Они должны прибыть в Версаль и столицу, — ответил мой муж.

— Они лишат тебя твоей власти и достоинства, — сказала я.

Я была уверена в этом. Они были выбраны от всех классов общества. Члены низших классов будут иметь голос в делах правительства. Именно к решению государственных дел ни Людовик XIV, ни Людовик XV никого бы не подпустили. Но мой муж заверил меня, что это необходимо.

К церемонии открытия велись большие приготовления; по всей стране росли смутные надежды; казалось, каждый ожидал чуда от этих Генеральных штатов.

Когда я уезжала в Медон повидать сына, то забывала все свои тревоги о предстоящем суровом испытании (я должна была занять подобающее мне место в процессии), поскольку дофин быстро слабел.

Его личико засветилось, когда он увидел меня.

— Самое лучшее время, — сказал он, — когда ты со мной.

Я села у бильярдного стола, держа его за руку. Что я надену, хотел он знать.

Я сказала ему, что в моем платье должны быть фиолетовые, белые и серебряные цвета.

— Это будет красиво, — заявил он. — Если бы у меня были силы и я чувствовал бы себя хорошо, то поехал бы в карете вместе с тобой'.

— Да, мой дорогой. Поэтому ты должен как можно скорее поправиться.

— Мамочка, я не смогу поправиться к этому времени, — сказал он серьезно. А затем продолжил:

— Мамочка, мне бы хотелось увидеть эту процессию. Пожалуйста, пожалуйста, позволь мне посмотреть, как ты выезжаешь. Я хочу увидеть тебя и дорогого папочку.

— Это будет слишком утомительно для тебя.

— Я никогда не устаю, когда вижу тебя. Мне становится даже лучше. Пожалуйста, мамочка.

Я знала, что не могу отказать ему, и сказала, что постараюсь все организовать.

Звонили колокола, и ярко сверкало солнце. Это было 4 мая 1789 года — года созыва Генеральных штатов. Улицы Версаля были празднично украшены, и везде на легком ветерке раскачивались королевские лилии. Мне сказали, что сейчас в Версале невозможно найти ни одной свободной комнаты.

Повсюду был заметен какой-то подъем. Я слышала пересуды, что старые методы канули в вечность, теперь народ имеет право участвовать в управлении страной. Именно для этого и были предназначены Генеральные штаты. Король был хорошим человеком — он их созвал. Налоги должны быть упразднены или распределяться равномерно. Хлеб должен стать дешевым. Франция должна превратиться в рай на земле.

Я отчетливо помню этот день. Я была так несчастна. Мне было ненавистно теплое сияние солнца, лица людей, их приветственные крики (но ни одного в мою честь). Играли оркестры. Маршировали французские и швейцарские гвардейцы. В процессии прошли шестьсот человек в черном с белыми шейными платками и в фетровых шляпах с широкими опущенными полями. Это было третье сословие, депутаты от общин со всей страны, среди них триста семьдесят четыре юриста. За этими лицами шли принцы, самым заметным из которых был герцог Орлеанский, ставший уже хорошо известным народу как его друг. Какой контраст с этими мужчинами в черном составляли дворяне — в кружевах и золоте, с развевающимися громадными перьями на шляпах. Шли кардиналы и епископы в сутанах и фиолетовых мантиях — величественное зрелище. Поэтому не было ничего удивительного в том, что люди ожидали часами, чтобы только увидеть процессию. В ней были лица, чьи имена будут тревожить меня через несколько лет: Мирабо и Робеспьер, а также кардинал де Роган.