Исповедь мачехи
Шрифт:
Все именно так было и в этот раз. Только особенно долго папа прощался с Андреем. Он держал зятя за руку, подбадривающе хлопал по плечу и что-то говорил…
Каждый раз невыносимо больно расставаться с папой. И страшно: ведь я никогда не знаю, как надолго мы прощаемся.
На обратной дороге в Москву мы долго молчали. Иван уснул, мы слушали музыку, и каждый думал о своем.
– Ты про что думаешь? – нарушила я тишину.
– Про Альку, – ответил муж. – А ты?
– Про папу…
Слово за слово мы вернулись к встрече Андрея с Алевтиной накануне в кафе. Нас обоих уже не удивляло то, что она опять сказала гадость обо мне. Удивил, а точнее, вызвал напряжение тон фразы про «я имею право».
Однажды мой отец попросил о встрече «на троих»: я, брат и он. Я голову сломала, гадая, о чем он хочет с нами поговорить. Предполагала какие-то совсем нехорошие вещи. Но когда мы сели пить чай, папа как бы между прочим, за разговором сказал: «У меня есть к вам обоим просьба. Я прошу вас, когда меня не станет, ничего не делить с моей дочерью, вашей младшей сестрой».
Отлично помню выражение лица моего старшего брата. Он смотрел на отца одновременно и с удивлением, и с непониманием: как вообще папе в голову могла прийти мысль, что мы станем что-то делить… А я просто сидела, опустив глаза. Мне было очень стыдно… Не смогу объяснить словами то мое состояние и почему именно «стыдно», и за кого, и перед кем…
Как-то я пыталась передать свои ощущения от той встречи Але. И в том числе поделилась с ней своими мыслями относительно времени, когда на земле наши дети останутся жить одни.
– Уверена, ты никогда не станешь делить с Егором, Машей и Иваном то, что останется после нас, – говорила я Алевтине, – это не предмет для обсуждения…
– Можешь не сомневаться… Даже странно слушать твои рассуждения по этому поводу. Но насчет Маргариты я бы не была так уверена…
– Почему?
– Она не станет что-то требовать от Егора, а вот мама наша…
– Мама-то здесь при чем?
– Она Маську научит и объяснит, почему надо забрать свою долю.
– Разве у Маргариты есть «своя доля» в нашем имуществе? – усмехнулась я.
– А как же?! – твердо ответила мне Алевтина. – Она такой же ребенок нашего папы, как и я, и Егор, и Маша с Иваном.
Тогда еще мне по душе резанула Алина твердость. Создалось впечатление, что она говорит о давно продуманном и осмысленном. Но я отогнала от себя дурные мысли. И больше к ним не возвращалась. Вспомнила про это все, лишь когда услышала: «Я имею право…» Именно в тот момент я очень пожалела, что уговорила мужа прописать дочь в нашу квартиру в Москве.
Не в моих правилах жалеть о сделанном. Но это был из ряда вон выходящий случай. В голове всплывали все обстоятельства прописки Али и то, что мне по этому поводу говорили родители Андрея, мои мама и отец. Я вспоминала, как против этого был муж…
Почему я так поступила тогда? Что двигало мной? И почему была уверена на все сто процентов, что Аля никогда не поступит со мной и моими детьми плохо? Почему растворилась в этой девочке настолько, что доверяла ей, как самой себе? Когда жизнь заставит меня стать циничной и не доверять людям? Но это же не просто человек! Это дочь! Разве я могла бы не прописать Машу? Все во мне разрывалось от вопросов, я готова была выть. Казалось, мою душу кто-то засунул в черный пакет для мусора; еще чуть-чуть, и этот кто-то затянет узел. Мне уже совсем нечем дышать…
– Ты как хочешь, но я буду выписывать Алевтину из нашей квартиры, – сказал мне через несколько дней муж, – я не могу рисковать тем немногим, что могу оставить нашим с тобой общим детям.
Я молчала. Что я могла сказать? Андрей был прав. Почему-то все время он оказывался прав. И иллюзий у него никаких нет. И не было… Неужели это сказываются наши девять лет разницы в возрасте? Почему я допускаю такие ошибки?.. Это моя ошибка, а исправлять придется ему…
И потом, этот шаг с нашей стороны означал полный разрыв отношений с Алей. Я не верила, что все, конец. Не верила. Скорее всего это происходило потому, что мне лично Аля так ничего и не сказала. Точнее, не высказала.
Помню, как очередной бессонной ночью я вдруг предположила, что Андрей по каким-то неведомым мне причинам специально преподнес мне в таком невыгодном для Алевтины свете их разговор.
Ну не могла, не могла моя девочка, моя Алька, так поступить со мной…
Как же я тосковала по ней… Как я скучала… Сколько раз брала в руки телефон, чтобы позвонить…
Слава Богу, кроме души у меня был разум. Он-то меня и останавливал… Я точно знала, что если позвоню, Аля ответит мне такой жесткостью, что я упаду и не смогу подняться. А права такого у меня нет, потому что я нужна моим детям, родителям… И мой муж… Господи, как я виновата перед ним!
Зачем я решила перевернуть этот мир?.. Все мои поступки относительно детей от первого брака Андрея я совершала, движимая только любовью к мужу. Мне казалось, что иначе нельзя поступать. Да и потом, мой опыт… Мой опыт падчерицы… Я всегда обращалась с Алей так, как хотела, чтобы со мной обращалась жена отца…
Хорошо помню, как позвонила свекрови и рассказала о последней встрече и разговоре Али и Андрея. Меня поразило, как сразу после моего монолога Алина бабушка ответила мне:
– Как жалко, что Алевтина это сказала не мне… Ей надо было ответить на всю эту гадость: конечно, Катя у нас самая плохая и подлая. Именно поэтому у тебя, Аленька, и прописка в Москве имеется, и такая хорошая работа, и своя комната в загородном доме в Подмосковье, и ключ от квартиры, куда ты можешь прийти в любое время дня и ночи, открыть холодильник и есть все, что захочешь… Да где она видела еще таких мачех? Ой, Катюша, плохо это все, очень плохо. Столько боли вам причинить, такой неблагодарной быть… Как же она жить-то будет?.. И ведь не остановит ее сейчас уже никто. Ну чистая мать… Чистая мать.