Чтение онлайн

– Правильно кажется. А у тебя, Мангума, есть свое слово для войны? Ты спрашиваешь меня, так и ты ответвить что думаешь. У тебя есть что сказать?

— Да.

— И?

— Шахматы.

— Ммм… Хорошее сравнение. Разумное. Довольное таки распространенное. Но, как мне кажется — банальное и неверное.

— Почему?

— Потому что обе стороны находятся в равных позициях, а их силы равны. Нельзя начать шахматную партию, заранее выведя офицерские фигуры впереди пешек или не дождавшись, пока противник начнет выставлять фигуры. Если уж ты сравниваешь войну с игрой, я бы предложил тебе мельницу.

— Что это такое. Тоже игра?

— Да. Куда примитивнее шахмат, но она лучше показывает ситуацию до, в момент возникновения и сразу после начала войны. Не глубже, но ширше.

— И как в нее играют?

— Правила совсем не сложные. Вначале берется игровое поле, которое, что важно, пустое. И игроки по очереди начинают выставлять свои фишки на любое свободное место, таким образом, чтобы, выставить три своих фишки в один ряд. Это продолжается пока не будут выставлены все имеющиеся фишки.

Заметь, еще никто никого не бьет. Просто ты ставишь фишку, а твой враг в ответ тоже ставит фишку — вы просто пока что танцуете. Пытаетесь занять лучшую позицию для начала, и, что не менее важно, помешать своему врагу сделать то же мое. Но вот когда у кого то получается выстроить ряд из трёх фишек (мельницу), то этот игрок забирает с поля любую фишку противника — так сказать проливает первую кровь, получает преимущество первого удара.

Далее игроки по очереди передвигают фишки на свободные места вдоль линий, также стараясь построить мельницу и забрать фишки противника.

— И?

– И все. Но только пойми, что игра на уничтожение начинается не тогда, когда стороны начинают двигать пешки по доске, а в тот момент, когда они устраивают гонку за лучшие стартовые позиции.

Война, по сути, ничем не отличается от этой игры. Она может идти долгие годы, и почти никто не умирает, не стреляют богопротивные винтовки, а ее горячая фаза займет лишь пару недель или месяцев.

— А если я откажусь ходить? Играть в войну?

— Да, случаи такого редкого идиотизма тоже бывают. Но игра это все-таки не война. Это, играя в «мельницу» можно прервать партию, отказаться ходить дальше. Но если ты отказываешься «ходить» по-настоящему, в миру, а не на доске, то противника это не остановит. Он просто быстрее выстроит свои силы, без помех с твоей стороны, и начнет атаку с выгодных позиций.

Обычно это называется потерей инициативы.

— Я подумаю над этим, учитель.

– Молодец, мой мальчик.

— Почему?

— Молодец потому, что не сказал — я понял, а сказал — я подумаю. Думай. Но тут прохладно, а мы засиделись. Начинай работу. Три шага вперед и полшага влево. Если хочешь — читай молитву. Ту, что помогает задать ритм.

Ноги подростка снова начинают топтать виноград.

Ягоды лопаются, и красная кровь, хлюпая под его ногами, небольшими фонтанчиками вырывается между пальцами, что бы затем тонкой струйкой по желобку из чана стечь в стоящую рядом бочку.

А еще через несколько секунд в подвале одной из хозяйственных построек 7-й цитадели раздается:

Господи, помилуй, Господи, прости! Помоги мне, Боже, крест мой донести Я — великий грешник на земном пути, Господи, помилуй, Господи, прости!…

Подросток читает нараспев, стараясь поднимать и опускать ноги в ритм произносимым словам.

Это любимая молитва его наставника, куплетов в ней много. Винограда, впрочем, еще больше.

20 июня 55 года Эры Пришествия Пророков

Человек радовался.

Его ждало дело. Дело — не настолько опасное, как зачистка сектантов в Седьмой цитадели, куда пойдет в основном молодежь из бригады Румянцева. Но и не настолько безопасно-скучное, как сидение за периметром Технограда, в попытке сотворить невозможное из гомна и палок.

Он то, старший мастеровой Ян Малевский, это прекрасно знал. Два трактора общины и другая работающая техника — она теперь может только уменьшаться. Общий износ не позволяет ее восстанавливать, «каннибализировать», или проводить с ней иные извращения… Кроме одного — ремонта. Ремонта — вечного, бессмысленного и беспощадного.

Он это понимал. И его шурин это понимал, и троюродный брат, и брат жены это понимали, но все равно ожидали от него невозможного. Ожидали чуда. И он его творил. Творил из года в год, каждую посевную и уборочную, заменяя изношенное обветшалым, комбинируя рапсовое масло и этиловый спирт с присадками в качестве топлива, проводя ревизию того, что есть в загашниках Технограда и что принесли в качестве греховного дара посланцы Ордена.

Но работать, зная, что лучше не будет, очень тяжело. Все равно, что вести тяжелого больного, зная, что кривая его самочувствияможет двигаться только вниз. Не вверх. Но вниз и только вниз. И от тебя лишь зависит, под каким углом будет падение — под плавным, и тогда есть надежда, что все окончательно рухнет при твоем сменщике лет через десять. Или под острым, когда техника начнет сыпаться тут и сейчас.

Он не был незаменимым. Как ответственный человек он подготовил достойных сменщиков — своих сыновей.

Просто он, старший мастеровой Ян Малевский, устал быть волшебником, устал творить чудеса. Ведь чудо, по сути, это нарушение законов логики и природы. А регулярно обманывать природу — тяжело.

И именно поэтому он, старший мастеровой Ян Малевский, сам вызвался быть командиром группы — одной из двадцати, которая будет блокировать подходы к Седьмой цитадели со стороны степи.

Конечно же, временно. Конечно же, по окончании военных действий, и занятию Седьмой цитадели, он (кто бы сомневался!) вернется к старой работе.

Ему ли было не знать, что нет ничего более постоянного, чем временное?!

Человек смеялся.

Смеялись и другие командиры боевых звеньев собранные на то, что Шая Голощекин назвал инструктажем.

— Да, прошу не ржать! Сектанты опасны и, что самое неприятное, мы не можем оценить в полной мере степень их опасность.

— А что они могут сделать против доброй винтовки?

— Не знаю. — Молчание повисло в комнате, а Голощекин подложил, — да, я не знаю, что они собираются нам противопоставить, раз пошли на конфликт. А потому — крайняя, повторяю, крайняя осторожность и не доверие ко всему. Буквально ко всему.