Исповедь палача
Шрифт:
И начинается ад. Тот, кто поглупее, или у кого сдали нервы — бежит, и умирает первыми. Более сообразительные сразу же падают на землю, и пытаются найти в этой злой, плоской земле хотя бы крохотную кочку, выемку, хоть что то, что сможет защитить от летящей смерти. Но нет спасения — поднимаются фонтанчики земли — серые и черные, реже красные, и вскрикивают братья, полубратья, просто мальчики, отданные в Орден в услужение и для подготовки к постригу. Одни кричат, другие стонут, а некоторые просто молчат, теперь уже навсегда.
Сладкая парочка убийц разбила и поставила отряд братьев на грань уничтожения практически в первые же 20 секунд того, что с натяжкой можно было назвать боем…или бойней. Первыми выстрелами был убит брат Игнаций и еще двое или трое монахов. Не менее 5 или 6 было серьезно ранено, остальные же вжимались в землю в ожидании своей пули. Разбитый и деморализованный противник, которому поставлен классический мат в три хода. Это и могло стать концом их истории. Но не стало!
Война куда как сложнее шахмат, и в ней игрок, которому поставлен шах и мат может ответить — с черта два, игра только начинается.
Ни двое стрелков, ни вжимающиеся в землю братья не учли выхода на сцену того, кого можно было назвать джокером, или чертиком из табакерки. Из табакерки, а вернее из своего паланкина он, по сути, и выкатился. Или выбрался, выскочил или вышел — тут уж показания братьев разняться.
А потом 98 летний старик — встал, и, не пригибаясь, и в полный рост пошел в сторону стрелков.
Братья теперь говорят о чуде — пусть говорят, это полезно. Но испуг, неумение целиться и шок от увиденного я бы тоже не отменял. В конце концов — это была в чистом виде психическая атака — атака старого 98-летнего человека на двух вооруженных убийц.
Раскинув руки, старческим, дребезжащим голосом, но в то же время громким даже для нестарого человека, он шел на них, читая псалом «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…». Обнаженная седая голова, раскинутые руки, открытая грудь и плащ — его серый плащ, развивающийся на ветру. Это была отличная мишень — и в него стреляют. Стреляют долго и упорно — в его одеждах мы потом насчитываем добрый десяток отверстий. Но ни одна пуля его не касается даже вскользь. Ни одна!!! И вот один брат, потом второй, третий начинают поднимать головы — с недоверием, и с ожиданием неминуемого. Но это неминуемое все не наступает и не наступает, а старик уже успевает пройти долиной смертной тени, и не убоятся зла, и теперь начинает нараспев читать боевую литанию Ордена. Первым не выдерживает Магнус — тихий носильщик паланкина, а за ним, как по команде и другие. И вот уже все — все кто жив и может двигаться — бегут в сторону стрелков. И у тех не выдерживают нервы — оба урода улепетывают прочь от домика, в степь, бросив родителей и сестру.
И жутко было наблюдать уже потом, после боя, как уже немолодые люди спорили за право внести в Цитадель их спасителя, и первыми поведать братии, людям церкви и просто мирянам о чуде, свидетелями которого они были.
А сейчас это чудо умирало. Ни одна пуля его не коснулась, не задела, даже вскользь. Но те силы, которые он отдал за право пройти свой путь в сотню твердых шагов и чтение молитвы, оказались последними крупинками жизни в его песочных часах.
Брат Томаш умирает, а я должен идти не исповедь.
Все течет, все меняется — меняются и правила. Исповедь может быть тайной и явной, публичной и частной, и даже глухой, когда умирающий не может отвечать. Эта же исповедь будет взаимной — сначала я отпущу грехи брату своему, а потом и брат Томаш примет мою исповедь, мое раскаяние, и мои грехи умрут вместе с ним. Правило не общее, но некоторые, таким как я, например, облегчить душу только перед очень святыми людьми, и главное, перед их смертью, и с их согласия. Мой исповедник — не сказал слова нет.
Маленькая чистая каморка, куда его отнесли, тихий свет свечей из пчелиного воска, и тело, в котором затухают последние угольки жизни. И я рядом.
Почтительность без ритуала приводит к суетливости, так говорил один из основателей Ордена. А потому и исповедь умирающего следует начинать с ритуала.
Сначала приветствие. Но брат Томаш молчит, уставившись в потолок. И если бы не его мерно вздымающаяся грудь, то могло бы показаться, что умирающий вовсе не погружен в свои мысли, а уже ушел вперед, оставив позади немощь старческого тела.
Следующий шаг — объявление цели визита, — Брат Томаш, я пришел облегчить Вам душу и прошу Вас о той же милости. — В ответ — ничего. Только молчание, только чуть сипловатое дыхание, и взгляд, упершийся в низенький потолок кельи. Никакой реакции — брат Томаш молчит.
А теперь третий шаг ритуала исповеди — панегирик. Умирающий должен услышать, как много он сделал хорошего за свою жизнь. И тут мне везет. Очень трудно произносить хороший добротный панегирик над 14-летним послушником помирающим от почечной колики, а вот брат Томаш за свои 95 лет успел сделать порядком, что бы сказать умирающему какой он был благостный, и как много доброго он сделал за свою жизнь.
Последние несколько десятков лет брат Томаш или лечил сам, или обучал других братьев премудростям врачевания. Об этом и говорю. О том, что многие стали здоровее благодаря ему, и о том, скольких людей он спас — братьев, послушников, сестер, да и просто людей Ордена, обращавшихся к нему за помощью.
И тут брата Томаша наконец прорывает. Смех, страшный булькающий кровью и мокротой горький смех наполняет келью.
Затем, спустя несколько минут, отдышавшись и откашлявшись, он начинает говорить.
— Мы стали здоровее, брат Домиций? Да пожалуй, что да! Мы теперь не умираем от рака. Потому что его не диагностируем. Человек просто худеет и умирает.
И у нас нет проблем с аллергией на прививки. Дети просто умирают от дифтерии пачками и все.
– Да, но…
— И с замершими беременностями проблем нет. Она бывает была только одна — первая, она же и последняя.
— Брат, это все так. Но по сравнению с тем, что было еще лет 30 назад…
— Ага-ага…Маленький шаг для нас для монаха, и огромный для Ордена? Так кажется, говорят. Так скажи об этом полубрату Адельфусу. Внутренне кровотечение не смогли остановить, и его женщина умерла родами. Моя правнучка, кстати говоря.