Чтение онлайн

«Что проку в верности, жаждущей наград?» Хурин сам сделал свой выбор и не просил за это никаких благ.

Значит, это не ложь… Но он — Враг. И где же правда? Неужели Люди — одни, беззащитны, беспомощны? Чужие слова зазвучали в памяти: «Ищи свой путь сам. Смотри своими глазами». Он ужаснулся их чудовищной истине и, чтобы избавиться от страшного наваждения, снова закричал:

— Тургон! Вспомни свои слова! Ответь мне! Где ты?

Но ответа не было ему.

И сказал Хурин:

— Горе тебе, Гондолин! Горе тебе, негодному пастуху, оставляющему стадо! Горе тому, кто закрыл уши и глаза свои от страданий тех, кто слаб, тех, кто молит о помощи! Среди блеска золота и камней не видно крови, за песнями и шумом пиров не слышно стонов падающих под ударами мечей. Горе тебе, отвратившемуся от мира! Ты — как крона, презревшая корни. Ныне погибнут они, затем твой черед. Да будет так! Я не верил словам Врага, ныне же вижу — он не лгал. Будь же проклят, жестокий город, ибо слава и краса твоя куплены чужой кровью, и придет тебе пора платить виру…

Когда солнце село за горы, заполнив долины непроглядной

тьмой, а небо — пурпуром, он наконец повернулся спиной к Потаенным Горам.

«Что же. Теперь осталось расплатиться с другим королем.

И больше ничто не связывает меня с Бессмертными».

Глаза Тингола были такими же горькими, как в том видении, когда он видел — все. Все видел и все знал, как Владыка Мира… Но ему не было жаль эльфийского короля. Что-то оборвалось в душе непокорного смертного.

Пустота. Только пустота. И нет надежды.

— Вот, получи плату, король. Ты ведь не впервые получаешь плату от Людей, верно? От Берена — камень за свою дочь. Теперь прими же это ожерелье Наугламир из сокровищницы Финрода. Помнишь владыку Нарготронда? Почему же лучшим суждено гибнуть, а ничтожные существа вроде тебя живут? Прими же плату — ты хорошо воспитал моего сына. Хорошо охранял его. Хорошо искал его. Хорошо берег мою жену и дочь. Мы в расчете!

Хурин швырнул под ноги Тинголу ожерелье. Король сидел молча, застыв как каменное изваяние. Мелиан встала.

— О Хурин! Сдержи свой гнев. Это горе говорит — не ты. Это Враг затуманил взор твой…

Хурин с усмешкой выслушал слова Мелиан.

— Мелиан, благодарю — ты жалеешь меня. Странно. Это людское чувство. Впрочем, Враг говорил — Арда меняет всех. Мне кажется, он прав. Ну что ж, мы в расчете. Ты скоро забудешь обо мне, король, хотя Бессмертные, говорят, не умеют забывать. Боюсь, что умеют — то, чего не хотят помнить… Никогда не думал… Может, даже после смерти своей дочери ты не долго будешь печалиться… Прощай. Пути Смертных и Бессмертных, увы, разошлись. Кто тому виной? Свет и Тьма не столь различны, как мы. Но мы могли меняться, и сами виной своим несчастьям… Прощай. Я ухожу своей дорогой.

Никто не знает, где окончил дни свои сын Галдора. Он не был с Врагом. Он не был среди рыцарей Света. Одинокий, не верящий никому, он прошел по земле, и у Великого Моря потеряны его следы. Люди говорили — море поглотило и его самого, и память о том, кто никому не верил…

Я не могу описать всего, что творилось со мной в тот день. Не могу описать обуревавших меня чувств. Ненависть? Злоба? Гнев?

Вся эта повесть исподволь внушала — ты никто. Сам по себе ты ничего не значишь, вся твоя доблесть и верность — пустой звук. И только тот союзник ценен, который может всегда помочь тебе, а если не сможет — он не нужен. И за самопожертвование тоже требуй награды…

Да нет, не злоба, не гнев. Возмущение — вот, наверное, самое близкое. И — обида. Жестокая, несправедливая обида. Меня возмущала каждая строка Книги. Я просто не мог воспринимать этого. Не мог! Принять — означало предать все, что мне было дорого. Включая верность, честь и любовь. И как такая Книга может подействовать на обычного человека? Как? Как вообще во все ЭТО можно поверить?

Чушь какая-то. Я не понимаю!

Не могу.

Мне захотелось взять эту Книгу, швырнуть об стенку, разорвать по листочкам, спалить, спалить!

И спалить на глазах у Борондира, у этого мерзавца, который посмел хранить такое вранье, да еще и считать его священной книгой! Пусть бы мучился, как я! Пусть!

Я стукнул кулаком по столу. Затем плотоядно захлопнул Книгу и стукнул еще и по ней, изо всей силы, словно фолиант мог почувствовать боль. Раз, другой, еще! Пока не заныла рука. Только тогда я опомнился и, переведя дух, сел за стол. Точнее, рухнул.

Мне хотелось плакать. Злыми, жгучими слезами, как несправедливо выпоротому подростку, который стр-р-рашно, уж-ж-жасно всем отомстит!

На грохот из коридора сунулся было стражник, но я так на него рявкнул, что тот исчез с поразительной скоростью.

Я чувствовал себя полнейшим дураком. Я должен был доказать. Доказать!

Что? И зачем?

Я немного посидел, обхватив голову руками. Сумбур в голове потихоньку улегся. Я заставил себя разобраться в своих мыслях.

Почему я так возмущен?

Потому, что оскорбили то, что для меня свято. Я могу понять, когда с другой стороны все воспринимается по-иному, но когда моим любимым героям приписываются подлые мысли или поступки — я не могу и не хочу этого ни понять, ни принять. И все это только для того, чтобы доказать — ты ничто и никто, пока не уверовали не отдал себя на волю Учителя.

Почему и что я хочу доказать Борондиру?

Что я вообще хочу от него?

И я понял, что я хочу… оправдаться. Оправдать перед ним свою веру и своих героев. Чтобы он понял, что все было не так, что они были честны и благородны, что я не тупой дурак, который не желает ничего видеть, что я разумный, понимающий человек! Но я не стану оправдывать их и свои поступки так, как делали те, кто ЭТО писал. Я не стану изображать подонками своих врагов.

Великие Валар, как же давно это было, как это все далеко от наших времен! Но почему же это так ранит меня? Почему? Почему я так и не научился быть… нет, не равнодушным. Спокойным. А я-то думал, что все мне уже нипочем… так гордился собой…

Не могу.

Нет.

Позже, уже к ночи, я получил известие, что один из моих людей, которым я дал кое-какие поручения по поводу того самого дела с Советником, найден мертвым. Зарезан.

Что же такое творится?!

Единый, наставь меня…

Месяц гваэрон, день 11-й

Убийство — это дело городской стражи, даже если убит мой человек. Впрочем, незачем кому-либо это знать. Однако у меня там есть знакомые. Меня известят, ежели что.