Чтение онлайн

Жил, был, упал с крыши. История жизни. С листом шифера в руках… С неожиданно встречным южным ветром.

Он сказал, что с конька он увидел (успел увидеть) скамейку, где мы с ним (и с портвешком) обычно посиживали. Через воздушные потоки увидел. Он даже с высоты крикнул вроде бы: «Эге-ээй!» – Скамейке нашей крикнул. (А вовсе не половцам, что галопом, на рыжих конях надвигались по просеке.)

По крыше Петр Иваныч шел, крепко ставя ноги, и нес шифер. С ним он и грябнулся на землю. Он бы донес, старый, но жилистый мужичонка как-никак донесет, но тут-то порыв ветра. Лист шифера даже сколько-то планировал. А Петр Иваныч, вцепившись в него, летел вниз. Не выпустил лист до конца. Последний полет…

Марина и Лена, приехавшие, примчавшиеся, принарядились со знаком минус. То есть замаскировались в бедность. Всё на них плохонькое… платье, кофта бесцветная, бусы янтарные забыты дома. Это всё, чтоб соседи не упрекнули. Чтоб не сказали, мол, дочки погнали на крышу старика отца. Бедность как защита… Со скорбными лицами… Шептались:

– Ну какой он! О господи… Зачем ему была эта крыша!

Я его тоже в общем осуждал, зачем полез?.. Я пришел, сел рядом. Даже портвейн на всякий случай принес с собой.

Но Петр Иваныч не пил. Молчал. И я молчал.

Пришла с кухни его тихоня жена, ласково спросила – чего, Петя?

Он сказал:

– Ничего.

Когда Петра Иваныча забирали в больницу, он привычно держал в руках книгу, читал… Отложил очки… Мне улыбнулся. И зрачки его привычно зажглись:

– Садись.

Я сел на минуту. Я был в растерянности и печали. Это же мой друг. Как и с кем я теперь?

А говорить Петру Иванычу было уже трудно.

– Мы еле-еле, – все же высказал он через силу. И отложил наконец книгу подальше.

И смолк. Потом пояснил, что эта книга – о знаменитом Ледовом побоище. Он чуть напрягся и сказал дату – мол, это про то, как в одна тысяча двести сорок втором году…

Я кивнул – я понял, понял!

– Мы… – он вздохнул, – тогда победили. Еле-еле.

И прикусил губу, чтоб не всхлипнуть.

Неделю его подержали в больнице и выписали домой умирать. Что-то непонятное сказали. Ребра налезли на сердце. Лицом темен. А остро мучила всего лишь вывихнутая лодыжка. От лодыжки он и постанывал.

По возвращении из больницы на второй день Петр Иваныч умер.

Он уже совсем не говорил. Общался глазами. Его жена-старушка прибежала ко мне. Бабульку всю трясло:

– Пойдем, пойдем, Петрович… Что-то он хочет. А чего, не пойму.

Ходу к ним пять минут. Дорогой семенила рядом со мной и тихо плакала:

– Умирает…

Когда пришли, я понял, что мой приятель, что мой замечательный Петр Иваныч, вот-вот умрет. Лицом он был уже черен и как-то подчеркнуто тяжело обвис щеками. Но глаза были подвижны. И говорящи.

Мой незабвенный старый дружок (друг по старению), и точно, чего-то хотел. Он двигал глазами… Он хотел что-то видеть. Что-то, что было здесь же рядом… Что-то неподалеку.

Он явно хотел напоследок успеть увидеть – но что?

Я, как и он, стал водить глазами по комнате. И бабулька, всхлипывая, заметушилась, заспешила. То одно, то другое брала она в руки и… откладывала: не то!.. опять не то!.. Мы пытались угадать. Мы с ней вдруг оба почувствовали, что счет пошел на секунды.

Я подумал… нелепо подумал… может, какая передача на ТВ его волнует… Стал щелкать переключателем, меняя программы… Но мой дружок, мой незабвенный Петр Иваныч мотнул головой и морщинкой на переносице сказал мне: нет… нет… Я спешно стал брать с полки книги. Я не успевал, а он умирал… «Бой на Городище»… «Княжич Боброк»… «Дни Святослава»… Что-то в двух томиках, но опять же о половцах. Я их ему протягивал… Поднимал повыше книгу за книгой на линию его взгляда.

И вдруг я догадался, что именно он хочет видеть. Не знаю как. Не знаю, каким образом. Но я догадался. Собственно, в их жилье, в нехитром быту, не было ничего особенного, чтобы любить. Оказывается, было. Я придержал за плечи его бабульку и подвел к его постели как можно ближе.

Бедная так метушилась, что ей и в голову не пришло, что ее-то, старуху свою, он и хочет напоследок увидеть.

Бегала и хватала в руки то одно, то другое.

Теперь она даже рот приоткрыла. Дернулась за какой-то вещицей, но я удержал. Был момент истины. Глаза Петра Иваныча сказали – да. Сошла гримаска недовольства. Морщинка на переносице стаяла. Он даже хотел улыбнуться, губа нижняя дрогнула, но силенок не хватило. Он видел ее, чего же еще… Его молчунья. Его Несмеянша…

Она поняла и чуть взвыла. А он так и не отвел от нее глаз. Не отрываясь гаснущим взглядом, тихо пересек черту. Как-то незаметно. Он умер в две секунды. Тук… Тук… Тук… Кровь запульсировала на горле, уходя, убегая своей тяжестью по сосудам в спину – туда, где ей в его теле будет ниже.

Так получилось. Старый вдовый Степаныч открыл вечером дверь своему сыну Василию, мужчине взрослому и самостоятельному – жившему уже отдельно. Сын Василий пришел вместе с женой. И вот жена Василия била старого Степаныча. А сам Василий бил подружку старого Степаныча – подружку своего отца, по имени, кажется, Анна. Так получилось… Молодые вошли в квартиру и сразу стали старых бить – двое двоих.

Все дело и было, конечно, в квартире. Всем всё понятно… Так что молодые старым ничего и не говорили, били молча. Хотя бы с каких-то ругательных или обвиняющих слов начали. Но нет… Видно, иногда надоедают слова. И хочется поскорей – хочется сразу пустить в ход заждавшиеся руки.

Мол, без объяснений даже понятней!.. Василий и его жена, они ведь в эти решительные и боевые минуты думали о своих детях, – квартира, когда старый Степаныч умрет, должна была достаться их детям, а не какой-то чужой, недавно объявившейся Анне. Этой молодой Анне за пятьдесят, и если она надумала устроить наконец свою уходящую жизнь, то не за счет же их малых детей!

Василий, жена и их двое детей жили в небольшой «двушке» – двухкомнатной квартире, а старый Степаныч, тоже в «двушке», притом в довольно просторной, жил один… Вот и пусть. Вот и живи себе, старый отец, дальше, дай тебе Бог. Василий отца не гнал и ни единым словом не торопил: живи, батя… Даже на обмен (своей плохой «двушки» на просторную отцову) не намекал – живи. Василий отца любил и любит. Но отдать (со временем) квартиру какой-то его бабенке – это уж, батя, извини!

Василий бил эту Анну, эту будущую жену отца, не всерьез, не кулаками, а открытой ладонью, играючи. С обеих рук – бац! – в правое плечо. Бац! – в левое плечо. Эта Анна так и валилась справа налево – а затем наоборот. Билась, как птичка. Но никак не взлетала. Но и не падала – Василий падать не давал, бил равномерно – как с правой руки, так сразу и с левой. Зато жена Василия лупила его отца по-настоящему. Крепкая женщина. У Степаныча уже к вечеру синяки были. Ну, были и на теле, конечно, но главное – главное всегда лицо.