Испытание
Шрифт:
— Вы спрашиваете, какая завтра будет погода? Это как бог даст. Сегодня поживем — завтра увидим.
Совсем не такого ответа ожидала Александра Ниловна.
— Катерина, иди сюда! — крикнула она сердито.
— Иду! Здравствуйте, тетя Саня. — Она вошла стремительно, глаза ее сияли. — Забежала узнать, как вы живете, что нового, и вдруг — товарищ Марченко здесь!
— Где ты увидела товарища Марченко? — перебила тетя Саня. — Это пан Марченко! А уж коли товарищ, то не тебе, а немцам! И вот что я вам скажу, пан Марченко: мне в хате сидеть недосуг. У меня свои дела, у тебя — свои… Так что вот тебе бог, а вот — порог! Забирай ребят и ступай. — Она взглянула на Юрася. — Смотри, что с сыном-то делается! Лица на нем нет…
— Александра Ниловна, — смиренно заговорил Тимофей Петрович. — Просьба у меня к вам… Мы с Юра-сем сейчас пойдем домой… А вот Владика днем я не могу взять с собой… Нельзя, чтобы о нем узнали… Мать — еврейка, отец — полковник Красной Армии, коммунист. Если новые власти о нем узнают, погибнет мальчишка…
— Смотри, какой жалостливый!.. Чего тебе от меня-то надо?
— Пусть он до вечера у вас побудет…
— До вечера? А потом что?
— Вечером я приду за ним, — неожиданно сказала Катя. — Переправлю в надежное место…
— Ладно… Тебе, Катерина, верю, тебе отдам мальчонку… Хоть и глупа еще, а никого не продашь, не выдашь!
— Тогда мы пойдем. — торопливо сказал Тимофей Петрович. — Пошли, Юрась, о многом нам поговорить надо. Столько дней не виделись…
Юрась поднялся с лавки и, сгорбившись, точно на плечи его давила невидимая сила, пошел к двери. Он вышел из дома ни с кем не попрощавшись, ни на кого не взглянув.
Они шли по безлюдной деревне: впереди — Юрась, за ним — Тимофей Петрович. С тоской смотрел он на заросший затылок мальчика, на его безвольно опущенные плечи и с тревогой ждал, когда же Юрась начнет задавать неизбежные вопросы.
Они вышли за деревню. Тимофей Петрович ускорил шаг и поравнялся с сыном, надеясь, что тот заговорит первый. Но Юрась смотрел себе под ноги и шел, словно не замечая, что рядом идет отец.
Это упорное молчание смущало Тимофея Петровича. Он понимал, что рано или поздно тяжелый разговор состоится. И по своей привычке всегда наступать, не прятаться от опасности, Тимофей Петрович заговорил сам.
— Потолкуем, сынок. Мы с тобой не виделись столько дней… таких дней!
Юрась молча ускорил шаг.
— Конечно, ты хочешь знать, почему меня арестовали, — продолжал Тимофей Петрович, делая вид, что не замечает враждебного молчания сына. — Понятно! А как же иначе? Ты должен это знать… — Речь его была нескладна, и он почему-то старался во что бы то ни стало идти в ногу с Юрасем. И то, что он никак не мог приноровить свой размашистый шаг к коротким шагам сына, еще больше мешало Тимофею Петровичу говорить спокойно и убедительно. — Понимаешь, произошло недоразумение… ошибка… Меня приняли за другого. Посадили в тюрьму… чтобы выяснить. А тут — война… Ну, пришли немцы… всех выпустили… и меня тоже… Ты слушаешь?
— Слушаю…
— Ну вот… немцы освободили меня… я пришел домой… Нашел твою записку… сразу поспешил к Александре Ниловне… Что же ты молчишь? Тебе что-нибудь не понятно?
— Не понятно…
— Что же?
— Почему тебя немцы не тронули? Они коммунистов не отпускают. Тетя Саня говорит, в Зоричах фашисты всех коммунистов забрали…
— Мало ли что она говорит… Сам же видишь, меня отпустили…
— А почему староста говорил, что ты… в партию пролез? Что немцы тебе доверяют?..
— А что мне с ним спорить? Пусть болтает! Лишь бы меня не трогал!
— Ты сказал, что и с фашистами можно жить…
— А ты откуда знаешь, что нельзя?
— Откуда? От тебя! Разве не ты мне говорил, что хуже фашистов никого на свете нет!
— Поживем — увидим… И прошу тебя ни с кем не говорить обо мне. О том, что я… был коммунистом… Это сейчас ни к чему. Понял? — Голос Тимофея Петровича стал твердым. — Я спрашиваю, ты понял меня? И еще: я запрещаю тебе отлучаться из дому. В Зоричи не ходи!..
Впервые Юрась взглянул отцу в глаза. В этом взгляде были растерянность и недоумение.
Тимофей Петрович отвел глаза в сторону.
— А почему ты Владика оставил в Зоричах? — сказал мальчик совсем тихо. — Чтобы фашисты его схватили за то, что его отец коммунист?.. — голос Юрася сорвался.
Тимофей Петрович положил на плечо сына тяжелую руку.
— За Владика не тревожься, вечером он снова будет у нас. Его приведет Катя. Но запомни: никто, ни одна душа не должна знать, что он живет в нашем доме! Иначе ему придется уйти от нас. Запомни это. Ну, вот мы и пришли. Живы и невредимы! Надеюсь, и дальше-все будет хорошо!
В тот же вечер Катя привела к ним Владика.
— Пока живите в шалаше. Еще раз напоминаю: без моего разрешения Владик не должен появляться в доме, — приказал Тимофей Петрович.
Растерянный Владик стоял опустив голову, стараясь не расплакаться. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким и беззащитным.
— Пойдем! — Юрась сердито дернул его за руку. — Пойдем в шалаш. Нечего нам здесь делать!
Со дня возвращения Тимофея Петровича прошло две недели. За это время Владик ни разу с ним не встретился. Он помнил запрет и в доме не появлялся. Юрась же приходил в дом только за едой.
Несколько раз Юрась отправлялся, как он говорил, "в разведку". Пробравшись почти к самому дому, он прятался в кустах. Он видел, как приходил Сиволоб, как полупьяный полицай Гармаш развязно хлопал отца по плечу и чему-то смеялся. И отец тоже хлопал полицая по плечу и тоже смеялся.
Несколько раз он видел Екатерину Васильевну. Она всегда приходила с небольшой корзинкой. С такими корзинками местные колхозницы и ребята ходили в лес за грибами. Екатерина Васильевна оставалась в доме всего несколько минут, но вскоре она совсем перестала появляться. Юрася это почему-то огорчило. Однажды, придя в дом за хлебом, он не выдержал и спросил: