Испытание

– Арихигoн!

– Да, отец.

– Теперь, когда мы все собрались здесь, чтобы засвидетельствовать твою клятву, загляни в самое сердце Шакарaты и скажи, готов ли ты пройти испытание и доказать своё право на продление рода?

Храм был высечен прямо в скале. Ритуальное копьё отца указывало вниз – в жерло спящего, но живого вулкана. Гора дышала жаром и дымилась, распространяя едкий серный запах. В самое сердце тьмы вели чёрные ступени из вулканического камня.

Я молчал. Немногочисленные собравшиеся вперили в меня свои глаза, ожидая, что я скажу. Их жвалы не двигались. Все они знают, что я не должен быть здесь. Я лишь третий отпрыск в роде Крaтусов. Поэтому меня, как и полагалось знатным в подобных случаях, с ранних лет определили в касту придворных философов без права размножения.

Но судьба распорядилась иначе. Двое моих братьев – Гиринтрoп и Фукурадук – погибли в нелепой катастрофе, и теперь я оказался единственным наследником рода. С тех пор я не испытывал нужды, но сразу же стал всем вокруг должен.

– Да, – наконец, сказал я. Мы это репетировали. – Я готов пройти испытание и клянусь, что буду действовать согласно Кодексу.

– В противном случае ты сгоришь в недрах Шакараты, а вместе с тобой и весь наш род.

– Только если я переживу испытание, – заметил я.

А вот это был экспромт. Кто-то из присутствующих, по-моему, это был Стригoн, громко хмыкнул. Отцу это не понравилось. Он не верил в мой успех, но надеялся на него. В конце концов, род Крaтусов действительно мог прерваться вместе с моей жизнью. Такой старик, как мой отец, уже не мог самостоятельно зачать. Да и кому нужно его старческое семя? Оно накопило слишком много мутаций, чтобы считаться чистым.

– Честь! Род! Слава! – прокричал отец, поднимая копьё над головой, и все присутствующие повторили за ним.

Здесь, на церемонии эти слова должны были звучать возвышенно. Но когда я произнёс их, то понял, что никогда не поверю в это. Да я и не должен был. Нам не вдалбливали с младенчества, что мы единственная надежда своих отцов на сохранение богатства семьи. Работа придворного философа сочетала в себе функцию советника и ментального тренера для самых глупых из знатных. Нас учили хитрить, недоговаривать и обдумывать варианты этических дилемм. Последний навык, в частности, презирает военная каста, исповедующая особый род избирательной слепоты, являющийся важным источником их силы. Имя этой слепоте – Культ Шакарaты.

Культ смерти.

– Теперь ты живёшь по другим правилам, – сказал отец, во время долгого спуска со Священной горы. – Ты был философом. А станешь воином. Не так уж и плохо, если забыть о ничтожности твоих шансов на успех.

Я не отвечаю. Он называет подобный подход обратной мотивацией. Мы, париксейцы, народ, воспитанный в традициях соревнования и превосходства. Только лучшие достойны славы. Участь остальных – выказывать уважение мастерам и героям.

Я знаю, отец просто пытается запустить во мне соревновательный инстинкт. Так он показывает, что ему есть до меня дело. Но мы с ним слишком по-разному воспитаны. Отец никогда не интересовался образом мышления других каст и всегда полагал, что цели, установленные им для себя, являются наилучшими для всякого живого существа. Откуда ему знать, насколько мне плевать на продолжение нашего славного рода? В его вселенной таких как я попросту не существует.

Мы медленно двигались в сторону космодрома. По традиции весь этот путь нужно было проделать пешком. Шествие продвигалось по лабиринту, вырубленному в пуреновых зарослях. Те, кто был постарше, шли уверенно, остальные всё же озирались по сторонам, проверяя дистанцию до смертоносных шипов, свисающих со всех сторон.

Ко мне, протискиваясь между старейшин окраинных кланов, шёл Стригон. Ещё чуть-чуть, и он толкнул бы одного из них на верную смерть, но тот и бровью не повёл, только пробубнил что-то вслед. Стригон был важной шишкой, хотя и был ещё молод. Он происходил из семьи, в которой я прислуживал (до недавних пор я был ментором его младшего брата, также определённого в касту философов). Фамилия Ириaдисов была столь почитаема, что даже спихни он одного из этих стариков прямо на пурену, ему бы это сошло с рук.

– А знаешь ли ты, досточтимый сын Крaтусов, зачем Совет однажды распорядился высадить целый лес этих жутких ядовитых сикулентов? – спросил он, поравнявшись со мной.

Я ответил цитатой:

– "Идя по смертоносному лабиринту, париксеец, следующий на испытание, должен думать о смерти, ведь именно смерть он собирается сеять, и смерть станет ему расплатой в случае провала".

– Это из "Наставлений" Наприкигoра? – Стригон любил блеснуть умом, что не очень уважали его соратники, но ему было плевать. – Хорошо сказано, дражайший друг. А ведь немало средств тратит Париксея на ритуалы, не так ли? О смерти ведь можно думать в любой момент.

– Это так, – коротко отвечаю я.

С этим парнем опасно иметь дело. Такой как он может из чистого озорства разрушить вашу репутацию. Я хочу знать, к чему он клонит, раньше, чем окажется, что он душит меня моими же словами ради собственного удовольствия.

– А ты, Арихигон, ты веришь в силу этого ритуала? – не унимается Стригон. – Думаешь ли ты сейчас о смерти?

– Всегда, – отвечаю я. – А сейчас в особенности.

– Интересно, почтенный, что же ты станешь делать, когда прибудешь на дикий мир? – снова спросил меня Стригон так, чтобы слышали остальные.

– Я добьюсь своего, – ответил я.

Я полагал тогда, что у меня всё получится, хотя детального плана побега я так и не составил. Слишком глубоко проникли технологии в жизнь париксейцев, поэтому я, как и все прочие, всегда, каждую секунду был на виду и почти никогда не мог работать в секрете от других.

Мы всё шли и шли, и наконец лабиринт вывел нас на опушку тысячелетнего леса. Дальнейший путь лежал через его благородные земли. В небе над нами висели флагманы нашего небесного флота. Я разглядывал их и думал о том, как технологии изменили мир; представлял, каково это – жить без них? Ведь они буквально рухнули нам на голову всего восемь поколений назад.

Когда вереница небесных кораблей приземлилась посреди нашего царства, мы жили разрозненными племенами и находились лишь на пороге изобретения первых механизмов, вроде винта и подвижных блоков. Наш мир был похож на один из тех диких миров, на которые сегодня отправляюсь я.

Но с прибытием флота чужих, прогресс нашей цивилизации пошёл противоестественными темпами. За одно поколение мы изучили их язык. Их знания легли в основу нашей новой философии. Даже их техника не сделала с нами столько, сколько сделал их способ рассуждать. Одна лишь теория естественного отбора до основания потрясла этот мир, построенный вокруг ритуалов и мистического поиска совершенства; и уже спустя пару поколений в целях выведения лучших из лучших в Париксее были установлены жёсткие соревновательные законы, результатом которых в конце концов стало создание современного кастового общества.