Чтение онлайн

Никто этого кроме нее не видел".

Но если она умерла, его убить должен был я.

Его убить должен был я.

Я лыб нежлод тибу оге...

Удивительно легко вывернул я строку приговора.

Но у меня не было ни пистолета, ни перочинного ножа, ведь пиво я всегда отворял о всякие углы и выступы, например, о чугунную, уже отвердевшую, боковину скамейки.

Я был безоружен перед ним как всегда. Да и руками я был слаб.

– Ну и на кого похожа двадцатилетняя отроковица?
– тихий голос показался мне чужим. Но я быстро исчислил возраст общей дочери, все-таки небольшие числа еще со мной любезны.

Он выпустил мою онемевшую руку.

– Ты не поверишь.

– Почему не поверю, поверю. Поверю.

– Нет, ты не поверишь, но на нас.

Меня осенило. Я понял. Я разгадал. Я набрал полные легкие воздуха. Тончайшей струей я выстрелил в мозг Овечина:

"Сан ан он!".

Это же: "Сам Онан!".

Надо только поменять местами две жалкие буквы.

"Н" на "м" и "а" на "о"!

И все сойдется.

Это было мое фундаментальное открытие и, пробормотав его священную формулу, я вспотел, и меня обуял жар, и я чуть не подпрыгнул.

Овечин закатил глаза, глянул вверх, туда, откуда строгий Отец небесный посмотрел когда-то на Онана. Он повторил для меня еще раз последнюю фразу, как для особенного тупицы:

– Повторяю. По буквам: н-а м-и-н-я и н-а т-и-б-я. Сразу!

Он прибавил ничего не значащую фразу:

– Ты не поверишь.

Он меня из своего далека уже не слышал. Он продолжал:

– На Олю почти не похожа. Совсем, пожалуй, не похожа. Слушай, а что ты все время добавляешь какие-то бредовые фишки? Можно без этого, я понимаю, что ты обалдел. Но у меня есть ее карточка - вот, посмотри, убедись.

– Сидебу, - я отбивался от него, я поворачивал слова, а значит, и время вспять.

Он протянул мне прямоугольное небольшое фото.

На меня с гнутого прямоугольничка посмотрела моя чудесная тень, похожая на Овечина и длинной шеей, и посадкой головы, и испытующим взором, и выбившимся из волны коротких кудрей немного оттопыренным ухом. Ухом медепромышленника из-под волны кудрей, косо падающих.

Но падающих упрямо, по-моему, пока они у меня еще были, кудри.

На обороте было написано - "ОЛЯ", число, адрес и цифры телефона.

Вместе глядя на маленькое фото, мы сидели молча.

Глава девятнадцатая

Небосос

Тишину прервал я, хотя вопросов у меня уже не было. У меня была обида на обман столетней давности. Я ведь вспомнил все овечинские обидные подначки:

– А что ж ты, ползучий гад, говорил, "я запечатан, даже рукоблудие не для меня, моя девственность, тыры-пыры".

– Да, знаешь, ведь чем труднее, тем приятнее...
– хищно осклабился он, гладя свой матерый галстук.

Моего "ползучего гада" он пропустил мимо ушей. Еще бы, он был так скользок. И я громко сказал, не глядя на него:

– Я тебя ненавижу.

– Юанз. знаЮ. Я тебя вижу насквозь, и мне на это трижды наплевать, уж не обессудь. Дело не в тебе...
– Он на миг задумался, хохотнул: - Тебе. ебеТ. Понял? ляноП?

Он продолжал, преисполненный достоинства. Словно он уже разгадал все загадки:

– Но это мне совершенно безразлично. Это к нашему соглашению не имеет теперь никакого отношения. Мы четко, как я понял, договорились. ляноП? Тем более, почти все бумаги у меня с собой. Тебе надо только несколько раз аккуратно расписаться. Ты хоть на это способен?!

– Я! Не! Буду! Мы ни о чем с в-а-м-и не договаривались! Господин хороший! Я вообще не знаю вас! Я впервые вас вижу!

Я окончательно очнулся от собственного визга.

– Небосопс? Я не способен! Я знаю, кто ты! Я понял! Вот! Ты - небосос!!!

– Свой бред оставь при себе!

Овечин посмотрел на меня как гипнотизер:

– На! Ты! Перо! Ты! Меня! Слы! Шишь!!!
– Он плеснул мне медным окислом прямо в лицо, в глаза, рот, нос и уши.

Белой ночью я ставил свои простые подписи с грустным хвостиком трусливого маленького животного на миллионе бумаг. Мои закорючки убегали от меня, как овечки по лужку.

Овечин, скрепляя какие-то своей, там и сям лепил печати трех сортов. Стремительно и быстро, как машина. Он боялся, что я убегу следом. Как трусливое животное, как неприкурившая бомжиха, в молодеющий утренний сумрак. Но это было невозможно, так как вполне рассвело, и ему не составило труда набросить на меня лассо и притянуть к себе.

Я чувствовал на своей шейке тонкую капроновую веревку. Я не мог даже заблеять.

Все стало реальным.

Вызванный по крошечному телефону лимузин через секунду домчал нас до моего дома, где судорожно под брезгливым овчарочьим взором боевого шофера я искал в полном мусоре и хламе своего жилья паспорт, а потом за две секунды - в отель.

"Как серый волк", - подумалось мне.

В невероятном, полном антиквариата, кабинете нас ждал омерзительный нотариус. Он измерил мою глубину очень нехорошим сканирующим взглядом.

Овечину он, подкладывая какие-то свои сшитые листы на подпись, все время кланялся. Почти в пояс, как половой в трактире, будто это очень старое кино.

Через час я стал богатым рантье. Мне оставалось только стричь купоны. Специальными купонными ножницами.

Финансовые и юридические тонкости интереса не представляют.

Стал. Богатым. Очень. Очень. Чересчур.

– Адрес! Адрес! Телефон! Телефон!
– только и прокричал я ему, спешащему к немыслимому лимузину-волку, вплывшему на миг под козырек отеля.

– Что тебе еще?!
– брезгливо спросил он, будто я клянчил у него на метро.

Потом театрально хлопнул себя по лбу, а у него, надо сказать, это очень звонко получалось из-за идеальной выпуклой формы лба, и он улыбнулся:

– Уф, черт, забыл совсем. Поклянись, что все исполнишь. Ну! Клянись!