Итамар К.
Шрифт:
Меламед встал со стула. «Постановка голоса …» — пробормотал он еще раз с пренебрежением. Швед тем временем уже собрал ноты и собирался петь дальше.
«Что это вообще такое? Когда мы поем, мы не думаем об анатомии, или физике, или геометрии. Пение должно течь свободно. И всегда, всегда должна слышаться душа! Подумайте о том, что Верди хотел сказать, и дайте ему высказаться без лишних помех».
«Но как вам удается достичь этого знаменитого бесконечного пиано?» — спросила одна из студенток. Меламед ответил не сразу. Он сделал несколько шагов и остановился напротив нее. В зале воцарилась мертвая тишина. «Вот так», — сказал он наконец еле слышно и набрал полную грудь воздуха. Тишина длилась еще долго, а потом, неизвестно из какой галактики, возник тихий звук, сдержанный и благородный. Постепенно звук окреп, усилился, а потом снова начал затухать и долго-долго висел в воздухе, пока не замер окончательно… «Вот так!»
«Шауль Меламед, певец с мировым именем, обладатель редкостного голоса. К пятилетию со дня смерти, — сказала ведущая Орна Эвен-Захав. — Мы приносим свою благодарность музыкальному колледжу имени Пёрселла в Лондоне за присланные нам кадры. А теперь, — Эвен-Захав заулыбалась, — перейдем к новаторскому мюзиклу «Йошуа-дикарь», который неделю назад удостоился премии Хофштеттера на фестивале в Холоне».
Итамар остановил пленку, но через мгновение все же запустил ее снова. Должен же он узнать, кто они, местные мастера культуры, а дома у него телевизора не было.
Этот факт, кстати, уже успел принести ему немало неприятностей. «Быть не может», — сказал контролер из управления теле— и радиовещания, внезапно нагрянув к нему с внезапной проверкой об уплате телевизионного сбора. «Можете убедиться, что это правда», — ответил ему Итамар. «Но мы провели опрос: только в семьях ультраортодоксов и у бедуинов племени ялам, что кочуют в окрестностях Беэр-Шевы, нет телевизоров. У всех остальных в стране есть». После долгих пререканий Итамар сдался и согласился уплатить первую половину сбора. Теперь, впервые после возвращения в страну, он может получить компенсацию за понесенные расходы.
Камера без задержки перешла от ведущей к актерам, которые пели, декламировали, танцевали, прихлопывали и притопывали:
Гей, Йошуа-избавитель,Прохиндей, шалун, хулитель,Шалопай, мужик крутой,С нашей улицы герой.Гей, Йошуа, гей, Йошуа,Варвар, гей, бандит лихой!Врезал им, наделал шума,Иерихон сравнял с землей.Барабаны гремели, женщины плясали. Йошуа стоял в центре сцены в полковничьих погонах с «узи» в руках. На нем были гимнастерка, трусы цвета хаки и черные армейские ботинки. Йошуа улыбнулся и запел:
Если б стены все упали(Я, надеюсь, ясно вам),Все открылось бы ветрамИ все потеть бы перестали.Остальные актеры окружили его со всех сторон:
Гей, дикарь, разбойник ярый,Всласть недельку погулял,Без разбора костылял,Всех ты к праотцам отправил.— Не всех, не всех! Как вы смеете! — упрямо заорал Йошуа, потрясая кулаком.
Слабаки вы, доброхоты,Поумерьте малость пыл.Я сберег и сохранилШлюху с ложем для работы.Хор подхватил:
Гей, Йошуа, прихлебатель,Гей, ублюдок, гей, везун.Посидел в тени, приятель,И ворвался как тайфун.Как ты Мойшеле, подонок,Обошел и обдурил,И какую работенкуТы в подарок получил!Скажи, убоище, Йошуа,Легко ли было убиватьДетей и жен, мужей и старцев,Града и села жечь и рушить,Дома с жильцами в пыль втоптать,Не надорвав при этом душу?— Нелегко, — признал Йошуа и на манер американских негров похлопал по плечам некоторых актеров мужского пола. — Кто сказал, что легко?
Толпа вновь подступила к нему:
Скажи, не хочешь ли признаться,Как дни и ночи напролетМог в этом всем дерьме валятьсяИ как мозги свои сберег?Йошуа не замедлил с ответом:
Тяжел был труд, но дни летели,И есть награда в каждом деле.Не зря же Мойшеле покорноВсе сорок лет я зад лизал.Язык болел и сохло горло —Ни разу я не сплоховал.И тут, наклонившись вперед, Йошуа высунул язык и наглядно продемонстрировал способ его употребления. Хор продолжил:
Нас жгли и мучили пески,Так что же, помирать с тоски?Гей, Йошуа, отпрыск сучий,Гей, фанатик, сволочь, гей!В пепел сжег Хацор цветущий,Раздробил страну, злодей.Линчевал ты справедливых,Смел и Огам и Парам.Род бесстрашных, агрессивныхТы взрастил на горе нам.Тех, кто грабит богатея,Лезет нищему в суму,Гнет трудягу, бьет злодея,Не спускает никому…Тебя еще вспомнят,И за здорово живешьОтдельным томомВ Библию войдешь.— Войду, войду! — завыл Йошуа. Он уже выпрямился и вышел из окружавшего его кольца, чтобы встать во всей своей красе на авансцене и гордо посмотреть в зал сквозь темные очки:
Был восторг уничтоженья,Кровь вокруг лилась рекой,Раздавался дикий вой,Женщин резали в постелях… [4]Сцена закончилась под аплодисменты, и оператор перевел камеру на белый диван, где сидела Орна Эвен-Захав. Напротив устроились композитор Дина Хазон и драматург-режиссер Илан Бар-Цедек. Прежде всего Орна извинилась за то, что автор пьесы был представлен зрителям как Илан Кац, в то время как он уже полгода назад сменил фамилию на Бар-Цедек. [5] Бар-Цедек настаивал на этом не из мелочности и не из простого пижонства, но из желания закрепить правильную ассоциативную связь между своим именем и своим мюзиклом. Ведь достаточно назвать имена Брехта или Беннета, как немедленно вспоминаются их главные работы: «Матушка Кураж» и «В ожидании Годо». (Интересное совпадение, Бар-Цедек недавно обратил на него внимание: у двух этих драматургов фамилии тоже начинаются на букву «б».) «Любая путаница с именем, особенно сейчас, когда мюзикл получил такую известность, может тебе помешать», — подтвердили друзья.
4
Перевод Ольги Фрадкин.
5
Фамилия Кац происходит от сокращения слов «кохен цадек», то есть «праведный кохен» на иврите. Бар-Цедек — «сын справедливости» в дословном переводе.
От фамилии драматурга-режиссера Эвен-Захав без промедления перешла к дискуссии о вкладе Дины Хазон (в прошлом Казани) в развенчание мифов и заклание священных коров. Она напомнила слова министра просвещения и творчества, сказанные им в момент вручения лауреатам престижной премии Хофштеттера. Министр говорил о дерзании, о примере, который вдохновляет молодое поколение.
«Пример? Молодое поколение? — повторила Дина слова министра хриплым и немного апатичным голосом, склонив свою бритую голову набок. — Так он сказал? Что ж, он министр. Так они говорят там, в Иерусалиме».