Чтение онлайн

— Знай, что, хотя мы еще не обручились, ты уже моя жена, — сказал он, заметив ее тревогу. Слушая его срывающийся от волнения голос, она закрыла глаза и опустила голову. — Ты должна знать это и не думай… Никаких, никаких сомнений.

— Коста, не говори здесь об этом, — промолвила она.

— Райна сказала мне, что я эгоист, правда, я так и не понял почему. Но сейчас я эгоист. Сейчас мне ничего не надо кроме тебя.

— Пусть даже эгоист, что из этого? Говорят, все мужчины эгоисты, и, сказать по правде, не пойму, что в этом плохого. Если мужчина не эгоист, он не будет заботиться о своей семье. Значит, он вертопрах, — живо заметила она, глядя на группу молодежи, горячо о чем-то спорящей.

— И я особенно не вдаюсь в эту философию. Если я эгоист — ну и пусть. И пчела, как говорится, за сладким медком летит. Кого ты там увидела? — спросил он, заметив, что Христина снова поглядела на сцену.

— Какой-то господин смотрит на нас. Тот, что стоит рядом с внучкой хаджи Драгана.

— Знаю я его. Это судебный следователь.

Костадин разглядел в группе спорящих Христакиева.

Осыпанный конфетти, он действительно наблюдал за ними. Заметив, что и Костадин обратил на него внимание, он улыбнулся и направился к ним.

— Я чрезвычайно и приятно удивлен, что и вы здесь, — сказал он с присущей ему любезностью и отчетливо произнося каждое слово. — Вовсе не плохо, господин Джупунов, повеселиться в обществе. Я очень, очень рад. Разрешите познакомиться с вашей дамой. — Он поклонился Христине и протянул ей свою белую руку. — Я не устоял от искушения поговорить с вами, господин Джупунов. Хотя мы с вами прошлый раз и не поняли друг друга, я не теряю надежды найти общий язык в будущем.

Христакиев рассмеялся и, обернувшись к своей компании, дал знак пришедшей с ним хорошенькой девушке подойти.

Костадин насупился, задетый фамильярностью, с какой этот почти незнакомый человек заговорил с ними. Но, заметив, что Христина польщена его вниманием, постарался быть вежливым.

Смуглая девушка тотчас подошла к ним. Ее черные как смоль косы спускались на грудь по белому платью, которое подчеркивало чистоту и непорочность стройной девичьей фигуры. В больших глазах сквозила печаль. Она напоминала голубку на этом усыпанном конфетти паркете.

— Госпожица Антоанета Тодорова, — представил ее Христакиев.

Костадин неумело поклонился.

— А ведь мы с вами знакомы. Вы учительница, не правда ли? — сказала девушка. Она украдкой оглядела Христину любопытным взглядом девочки-подростка, смотрящей на зрелую девушку.

— Да и я вас знаю, но у нас с вами не было случая встретиться, — сказала Христина, пожимая ей руку.

— Пожалуйте к нам, господин Джупунов. Человек не должен чуждаться общества. — Христакиев поглядел на Христину холодно блеснувшими глазами и энергично добавил: — Ваш кавалер для меня здесь самый интересный человек, а вы — одна из прелестнейших дам на вечере. Вы окажете честь нашей компании?

Удивленный неожиданным приглашением, Костадин еще более смутился, но, заметив, что Христина, покраснев от удовольствия, приняла его, опустил голову и присоединился к компании Христакиева.

Компания состояла из видных семей города. Кроме аптекаря, который часто отлучался, чтобы посмотреть, что происходит в зале, в нее входили: мировой судья, высокий, сухопарый молодой человек с живыми глазами и орлиным носом; белогвардеец князь Левшцев; двое каких-то русских и Ягодов. Ягодов не принадлежал к «хайлайфу», но, как поэт, был приглашен развлекать господ и барышень.

Барышни, в большинстве засидевшиеся девушки, откровенно кокетничали с судьей. Русский князь, чей титул, впрочем, подвергался сомнению, был еще почти юноша с нежным лицом и необыкновенно светлыми волосами. Было видно, что красота Христины произвела на него сильное впечатление. Он смотрел на нее со сдержанным и почтительным восхищением. Остальные встретили холодно появление Костадина и Христины, удивляясь причуде Христакиева, который привел к ним людей не их круга, и старались не замечать обоих. Общее внимание было привлечено к спору между судьей и Ягодовым.

— Итак, вы утверждаете, что борьба между альтруизмом и эгоизмом всегда мешала человеку возвыситься до божества и наслаждаться полной свободой своего я, — говорил судья с презрительной улыбкой.

— Пшибышевский и другие модернисты восстают против такого толкования. Человечество обманывалось и продолжает обманываться, — возразил Ягодов.

— Но в таком случае у вас нет никакой уверенности в том, что сегодня ночью какому-нибудь субъекту не придет в голову отрезать вам уши ради собственного удовольствия.

— Это крайне наивное представление. Если вам дороги правовые институции, которые поддерживают мещанское благополучие и тупость, смысл истории и смысл жизни вообще останутся непостижимыми для вашего ума, — с убежденностью отпарировал Ягодов.

— Вам следовало сказать — непостижимыми для души, — поправил его Христакиев. — Ум — плебей. Он пишет историю, но не понимает ее, ибо видит в ней только факты. Гюго сказал: «История — поэма». Плохо вы читаете вашего Пшибышевского, дорогой господин поэт!

— Все же, как он говорит, есть некое au dela [62] мозга, а это еще не означает душу. Извините, я знаю, о чем говорю.

— Au dela и есть именно душа. Вы прочитайте «De profundis» [63] внимательнее, — ответил Христакиев и улыбнулся Костадину, который молчал и хмуро разглядывал компанию. — Душа, и не что иное, создала «Тысячу и одну ночь» и все чудеса воображения и сказок.

— И любви! — заметил аптекарь.

— Мы живем в переходную эпоху, эпоху духовных кризисов, когда многие люди не умеют отличить человеческий дух от души человеческой. Так сказать, божественный дух свободы. Опыт духа неисповедим, хотя произвол должен быть преодолен, — сказал князь по-русски и покраснел.